не могла отвести взгляд.
Он был так статен в своей безупречной форме. Так внимателен. Так добр. И когда он посмотрел на нее и сказал: «Томми часто говорил о сестре», — она почувствовала, как краснеет, и опустила глаза.
Мать была так благодарна его визиту, что, когда он собирался уходить, пригласила прийти снова.
— Вы всегда будете желанным гостем в нашем доме, капитан Кэрроу. Друзья Томми — наши друзья.
Он поклонился, и его взгляд задержался на Виктории — всего на секунду, но она это заметила.
— Благодарю вас, миссис Эшворт. Я буду счастлив навестить вас снова.
* * *
И он стал приходить. Сначала раз в неделю. Потом дважды. Приносил подарки — маленькие, скромные, но такие драгоценные в их нищете. Книги. Коробку шоколада из хорошей кондитерской. Цветы — белые розы для матери, розовые для Виктории.
Однажды он принес томик Байрона в кожаном переплете с золотым тиснением.
— Томми говорил, что вы любите поэзию, мисс Эшворт.
Виктория взяла книгу, и ее пальцы дрожали, когда она открывала страницу.
— Это... это слишком щедро, капитан.
— Ничего подобного. — Он улыбнулся. — Каждая леди должна читать Байрона.
Они гуляли по парку — с матерью в качестве компаньонки, соблюдая приличия. Ричард рассказывал о военных походах — экзотические земли, подвиги, победы над врагами Короны. Индия звучала в его рассказах как сказка, полная приключений и славы, и Виктория слушала, очарованная.
Он читал ей стихи. Байрона, которого она любила. Знал наизусть те же строки, что и она, и его голос был выразительным, глубоким:
«Она идет в красе ночной,
Подобно небесам полночным...»
Виктория краснела и опускала глаза. Сердце билось быстрее.
Два месяца прошли быстро. Слишком быстро, подумала Виктория позже, но тогда она не замечала. Не замечала, как настойчив был Ричард, как быстро все закрутилось, как он занял все пространство ее жизни. Она видела только внимание, заботу, то, что кто-то наконец заметил ее — не как обузу, не как дочь банкрота, а как женщину.
* * *
Декабрь. Холодный вечер. Они сидели в гостиной — мать оставила их одних на несколько минут, чтобы приготовить чай.
— Виктория... — Первый раз Ричард назвал ее по имени, не «мисс Эшворт». — Через три недели я должен отбыть в Калькутту. Полк вызывают обратно в Бенгалию.
Сердце болезненно екнуло. Она знала, что это произойдет — он офицер, служба зовет, — но не была готова к тому, как больно это прозвучит.
— Но не могу уехать, не сказав вам... — Он смотрел ей в глаза пристально, серьезно. — Я влюблен в вас. Вы самая удивительная женщина, которую я встречал. Умная, чувствительная, прекрасная.
Мир остановился. Виктория смотрела на него, не веря, не дыша.
— Станьте моей женой. — Он взял ее за руку. — Знаю, это слишком поспешно. Прошу прощения за то, что не могу предложить вам долгих ухаживаний, но времени нет. Корабль отходит в январе. — Он стиснул ее пальцы. — Поезжайте со мной. В Индию. Как моя жена.
Слова обрушились на нее, и она не успевала их осмыслить. Замуж? В Индию? Через три недели?
— Но я... у меня нет приданого...
— Думаете, меня волнуют деньги? — Он сжал ее пальцы еще крепче. — Мне нужны ВЫ. Ваша душа, ваше сердце, ваш ум. Я хочу заботиться о вас. Увезти из этого города печали. Показать вам мир. — Голос стал тише, нежнее. — Любить вас всю жизнь.
Он поднес ее руку к губам и поцеловал — долгий, нежный поцелуй внутренней стороны запястья, там, где кожа была тонкой и чувствительной, где быстро-быстро бился пульс.
Головокружение накрыло волной. Это было как в романах, как в стихах, которые она читала. Офицер, герой, рыцарь полюбил бедную девушку и спас ее от отчаяния и нищеты. Три недели? Безумно быстро, но разве не такой бывает настоящая любовь — всепоглощающей, внезапной?
— Да. — Голос дрожал. — Да, капитан Кэрроу... Ричард. Я выйду за вас.Я... я поеду с вами.
Он улыбнулся — искренне, широко, с облегчением и торжеством в глазах — и в тот момент она не видела ничего, кроме этой улыбки. Не видела, как быстро все произошло. Не видела, что он не дал ей времени подумать.
Видела только спасение. Будущее. Любовь.
* * *
Виктория открыла глаза.
Гостиная. Окно. Набережная за стеклом, где жизнь продолжала свое течение — лодки, носильщики, крики на чужом языке. Книга Байрона лежала у нее на коленях — тот самый томик, который он подарил четыре года назад.
Она провела пальцами по потертому кожаному переплету. Вспомнила, как он протягивал ей эту книгу в той маленькой гостиной в Манчестере, как светились его глаза, когда он читал ей стихи.
Вспомнила, каким галантным он был во время ухаживаний, как заботился о ней, когда она страдала от морской болезни по пути в Индию. Вспомнила сегодняшнее утро — как он наливал ей чай, как улыбался, как был терпелив, когда она пролила...
Он был добрым. Он умеет быть добрым.
Может, война так повлияла на него? Бенгалия, где он подавлял восстание — сожженные деревни, виселицы, расстрелы из пушек. Потом Пекин, резня, грабежи, все ужасы, о которых она слышала на балу... Конечно. Конечно, это изменило его. Любого бы изменило. Он видел такое, пережил такое — как можно требовать, чтобы он остался прежним?
А она... она не помогает ему. Провоцирует. Подслушивает то, что не должна. Внутренне осуждает. Он чувствует это. Конечно, чувствует — и это ранит его, злит.
И дети... три года брака, а детей нет. Любой мужчина имеет право расстроиться. Разозлиться. Это ее недостаток. Ее вина.
Виктория сжала книгу в руках.
Если бы она была лучше. Если бы старалась больше. Не провоцировала его, не осуждала, была покорнее, мягче... Тогда бы он вернулся к тому человеку, каким был в Манчестере. Доброму. Нежному. Любящему.
Он же был таким. Она помнила. Она это не придумала.
Просто нужно постараться. Быть идеальной женой. Не злить его. Не давать поводов. Тогда все наладится. Обязательно наладится.
Виктория посмотрела на книгу в своих руках, потом на окно.
Все будет хорошо. Если она постарается, все будет хорошо.
Она должна в это верить.
Иначе что у нее остается?
Глава 4. Шелковые оковы
Глава 4. Шелковые оковы
Виктория дочитала страницу до конца и поняла, что не помнит ни единой строчки. Она закрыла
