работать гораздо усерднее, чем земледельцы и скотоводы»
(Lowie, 1946: 13). В этом вопросе эволюционная антропология полагала особенно уместным – и даже теоретически необходимым – взять привычный тон упрека. Этнологи и археологи вдруг стали неолитическими революционерами и в своем революционном энтузиазме пустили в ход любые средства для осуждения старого порядка (каменного века). В дело пошел и один давний скандал. Философы и прежде относили самую раннюю стадию развития человечества к сфере природы, а не культуры («Человек, который проводит всю жизнь, преследуя животных лишь ради того, чтобы их убить и съесть, либо перемещаясь с одной ягодной поляны на другую, по сути, ничем не отличается от животного»
(Braidwood, 1957: 122). Так охотники были «понижены в классе», и антропологи смогли беспрепятственно превозносить неолитический Большой скачок – главный технологический шаг вперед, благодаря которому «освобождение от единственной задачи – добывания пищи – сделало досуг доступным для всех» (
Braidwood, 1952: 5; ср.:
Боас, 2023 (1940)).
Лесли Уайт в своей влиятельной работе «Энергия и эволюция культуры» так описывал последствия наступления неолита: «С развитием земледелия и скотоводства резко увеличилось производство и потребление энергии на душу населения в год, что позволяет ожидать скачка в культурном развитии. Именно это и произошло» (Уайт, 2017 (1949): 46). Уайт сделал еще больший акцент на эволюционном контрасте, особо отметив, что основным источником энергии для палеолитической культуры выступали человеческие усилия, тогда как в неолитической культуре эту роль выполняли ресурсы одомашненных растений и животных. Это определение источников энергии позволило Уайту дать весьма точную нижнюю оценку (low estimate) термодинамического потенциала охотников – а именно потенциала, вырабатываемого человеческим телом: «средние энергетические ресурсы» в пересчете на одного человека составляют двадцатую часть лошадиной силы (Уайт, 2017 (1949): 43)[14], хотя если исключить человеческие усилия из культурных начинаний неолита, то освобождение людей, надо полагать, состоялось благодаря какому-то трудосберегающему механизму (одомашниванию растений и животных). Однако проблематика, которую задает Уайт, очевидно ошибочна. Основным видом механической энергии, доступным как для палеолитической, так и для неолитической культуры, являлась энергия, производимая людьми, которая и в том и в другом случае преобразовывалась из растительных и животных источников. Как следствие, не считая незначительных исключений (время от времени напрямую использовалась энергия из нечеловеческих источников), объем энергии, потребляемой на одного человека в год, в палеолитической и неолитической экономиках был одинаковым – и практически не менялся на всем протяжении истории человечества вплоть до наступления промышленной революции[15].
5 Долгое время едва ли не единственным этнологом, выступавшим против традиционного представления о том, что охотники живут в крайней нужде, был Элман Сёрвис. Его рассказы о том, как проводят свободное время австралийские аборигены арунта (Service, 1963: 9), а также наши личные беседы оказали огромное влияние на идеи, представленные в этой главе.
Еще один специфически антропологический источник недовольства палеолитом возникает в самой полевой практике, из наблюдений европейцев за такими охотниками и собирателями, как коренные народы Австралии, бушмены, óна или яганы [Огненная Земля]. Этот этнографический контекст, как правило, двояко искажает наше понимание экономики охотников и собирателей.
Во-первых, он предоставляет исключительные возможности для наивных интерпретаций (naïveté). Далекие экзотические территории, превратившиеся в своего рода культурные сцены для современных охотников, способствуют максимально неблагоприятной оценке европейцами положения обитателей этих мест. Территории типа пустынь Австралии или пустыни Калахари настолько не ассоциируются с ведением сельского хозяйства или с повседневным европейским опытом, что рождают недоумение: как вообще можно жить в таком месте? Из этого легко выводится умозаключение о том, что туземцам удается едва сводить концы с концами, которое подкрепляется данными об их невероятно разноплановом рационе питания (см. выше фрагмент из работы Herskovits, 1958). Отвратительные и несъедобные, с точки зрения европейцев, продукты, как правило, наводят их на мысль, что аборигены умирают от голода.
Разумеется, подобные выводы скорее можно встретить в более ранних этнографических отчетах – заметках путешественников или миссионеров, нежели в монографиях профессиональных антропологов. Однако отчеты путешественников заслуживают определенного уважения именно потому, что были составлены раньше, а их авторы в большей степени застали исходное (aboriginal) состояние описываемых народов. Но это уважение, очевидно, должно сопровождаться осторожностью. Большее внимание следует уделить заметкам такого путешественника, как сэр Джордж Грей (Grey, 1841), который в 1830-х годах совершил ряд экспедиций в Австралию, включая наиболее бедные районы западной части континента. Необычайно пристальный интерес к местному населению подтолкнул Грея опровергнуть сообщения других исследователей об отчаянном экономическом положении туземцев. Широко распространенной ошибкой, писал Грей, является допущение, что коренные австралийцы «располагают крайне скудными средствами к существованию либо время от времени испытывают острую нехватку пищи». В связи с этим путешественники допускали множество «почти смехотворных» ошибок: «В своих дневниках они сетуют, что голод доводит несчастных аборигенов до жалкой необходимости выживать, питаясь определенными видами продуктов, которые они обнаруживают неподалеку от своих хижин. Между тем во многих случаях пища, упоминаемая этими путешественниками, считается туземцами наиболее ценной и на деле не лишена ни аромата, ни питательных свойств». Стремясь наглядно продемонстрировать «невежественные представления, которые преобладают относительно привычек и обычаев этих людей, живущих в диком состоянии», Грей приводит один примечательный пример – цитату из сообщения другого исследователя, капитана Стёрта. Встретившись с группой аборигенов, собиравших в больших количествах смолу акации, тот пришел к выводу, что «несчастные эти существа, доведенные до последней крайности, не в силах добыть какое-то иное пропитание, должны были собирать эту клейкую массу». Однако, указывает сэр Джордж, в описываемых местах смола акации была излюбленным продуктом питания, и сезон ее сбора был поводом сойтись вместе множеству людей и разбить лагерь, что в иных обстоятельствах оказывалось для них невозможным. Грей приходит к следующему заключению:
Вообще говоря, туземцы живут неплохо; в некоторых районах в определенные времена года может присутствовать нехватка пищи, но в таких случаях люди покидают эти земли. Однако ни путешественник, ни даже туземец из других мест совершенно не сможет оценить, имеется ли в конкретном районе изобилие пищи, или наоборот <…> Между тем в собственном районе обитания туземец оказывается в совершенно иной ситуации: он точно знает, какие продукты он добывает, знает подходящий сезон для их поиска и самые легкие способы их обнаружения. Ориентируясь на эти обстоятельства, туземец определяет, в какое время он будет наведываться в разные части своих охотничьих угодий, и могу лишь добавить, что сам я всегда заставал в их хижинах величайшее изобилие (Grey, 1841: II, 259–262, курсив добавлен; ср.: Eyre, 1845: II, 2441)[16].
Говоря о благополучии коренных австралийцев, сэр Джордж сознательно исключил из этой оценки аборигенов, которые оказались в положении люмпен-пролетариев в европейских городах и пригородах (ср.: Eyre, 1845: II, 250, 254–255).
