от своих пациентов»
(Grey, 1841: II, 266)[21], и, наконец, кожаными сумками, в которых всё это несет верная жена, – вот и всё «богатство австралийского дикаря» (Ibid.).
Для большинства охотников такое богатство без избытка в сфере, не связанной с пропитанием, – обычное дело. Однако интересно, почему они довольствуются таким небольшим количеством имущества? Ведь для них этот момент имеет политический характер, является «делом принципа», как утверждает Гузинде (Gusinde, 1961: 2), а не несчастьем.
Нет потребности – нет и нехватки. Но не потому ли охотники столь нетребовательны к материальным благам, что сами порабощены голодом и поиском пищи, «требующим максимальных усилий максимального количества людей», и в результате на обеспечение других благ не остается ни времени, ни сил? Некоторые этнографы свидетельствуют об обратном: поиск пищи складывается настолько успешно, что половину своего времени эти люди как будто не знают, чем себя занять. С другой стороны, условием этого успеха является движение – в одних случаях надо перемещаться больше, в других меньше, но всякий раз объем перемещений таков, что радость от обладания вещами быстро обесценивается. Недаром об охотнике говорят, что его богатство его тяготит. В условиях охотничьей жизни, отмечает Гузинде, вещи могут становиться «мучительно тягостными», – и тем сильнее, чем дольше их приходится таскать с собой. У некоторых собирателей имеются каноэ, у других есть собачьи упряжки, но большинству приходится перемещать все свои жизненные блага на себе, поэтому они владеют лишь тем, что могут благополучно унести своими силами. Или же тем, что могут унести их женщины, поскольку у мужчин зачастую сохраняется свобода действий на те случаи, когда появляется неожиданная возможность преследования добычи или необходимость защищаться. Как писал Оуэн Латтимор по иному поводу, хотя и не слишком далекому от нашей темы, «истинный кочевник – бедный кочевник»[22]. Мобильность и собственность исключают друг друга.
Тот факт, что богатство быстро становится обузой, а не благом, очевиден даже для стороннего наблюдателя. Лоренс ван дер Пост сообщает о противоречивой ситуации, в которой оказался, когда прощался со своими друзьями-дикарями из бушменов:
Вопрос о возможном подарке для них доставил нам немало беспокойства. Осознание того, как мало мы способны дать бушменам, унизительно. Почти любая вещь, казалось, может осложнить им жизнь, став в их быту громоздким хламом. Сами они не владели почти ничем, за исключением набедренной повязки, покрывала из шкуры и кожаной заплечной торбы. У них не было ничего такого, чего нельзя было бы собрать за минуту, завернуть в покрывало и нести на плечах тысячу миль. У них отсутствовало ощущение собственности (van der Post, 1958: 276).
Необходимость скудного быта, столь очевидная для случайного визитера, должна стать для этих людей второй натурой. Эта скромность материальных потребностей институционализируется, превращаясь в позитивный культурный факт, который находит выражение в разнообразных экономических механизмах. Так, в картине мира австралийских мурнгинов, сообщает Ллойд Уорнер, портативность является важнейшей ценностью. Мелкие предметы, как правило, более предпочтительны, чем крупные. В конечном итоге характер вещи определяет «относительная легкость ее перемещения», а не относительная редкость или трудозатраты на ее изготовление, – ибо «абсолютная ценность», отмечает Уорнер, «заключается в свободе передвижения». С этим «желанием быть свободным от бремени и ответственности, связанных с вещами, которые мешают кочевому существованию общества», Уорнер связывает и «неразвитое чувство собственности» у мурнгинов и «отсутствие у них интереса к развитию своего технологического инвентаря» (Warner, 1964: 136–137).
В таком случае перед нами еще один момент экономической «специфики» – не стану утверждать, что она имеет всеобщий характер, а ее объяснение, возможно, состоит не только в выработанном равнодушии к материальному накоплению, но и в недостаточной привычке к опрятности. Как минимум некоторые охотники демонстрируют примечательную склонность к небрежному отношению к имуществу. Им свойственна та беспечность, которая отличает людей, не испытывающих проблем производства, и европейца это приводит в бешенство. По утверждению Гузинде,
забота о своих пожитках им неведома. Никому не приходит в голову приводить их в порядок, сворачивать, сушить или чистить, развешивать или складывать в аккуратную стопку. Когда эти люди ищут какую-то конкретную вещь, они небрежно копаются в мешанине барахла в маленьких корзинках. Более крупные предметы, сваленные в кучу в хижине, они таскают туда-сюда, не думая о том, что могут их повредить. У европейского наблюдателя складывается впечатление, что эти индейцы [яганы] вообще не ценят свою утварь и совершенно забывают о том, каких усилий потребовало ее изготовление[23]. Никто и правда не привязывается к своему небогатому домашнему скарбу, который в самом деле часто и легко теряется, но столь же легко заменяется другим. Если у индейца есть возможность не утруждать себя мерами предосторожности, он именно так и поступит. Европеец, вероятно, предосудительно покачает головой, глядя на безграничное равнодушие этих людей, которые тащат новейшие товары, дорогую одежду, свежую пищу и ценные вещи по непролазной грязи или бросают их, после чего всё это быстро уничтожается детьми и собаками <…>. Дорогие вещи, которые им дарят, они из любопытства несколько часов держат при себе, после чего бездумно оставляют подарки в грязи и сырости, где они портятся. Чем меньше у них имущества, тем комфортнее им передвигаться с места на место, а пришедшее в негодность они время от времени заменяют. Таким образом, они совершенно безразличны к любой материальной собственности (Gusinde, 1961: 86–87).
Охотник, осмелимся утверждать, есть «человек неэкономический». По меньшей мере во всём, что касается предметов, не относящихся к средствам выживания, он являет собой полную противоположность стандартным рисункам, помещаемым на первых страницах любого учебника по основам экономической теории. Потребности охотника скудны, а средств (относительно) достаточно. Следовательно, он «сравнительно свободен от материальных затруднений», «лишен чувства обладания», демонстрирует «неразвитое ощущение собственности», «совершенно безразличен к любым материальным тяготам» и не проявляет «никакого интереса» к усовершенствованию собственного технологического инвентаря.
В этом отношении охотников к мирским благам отчетливо присутствует один изящный и принципиально важный момент. Если взглянуть на ситуацию изнутри экономики, то представляется неверным утверждать, что потребности охотника «ограниченны», желания «умеренны» или даже что его представление о богатстве «имеет пределы». Подобные формулировки заведомо подразумевают фигуру «человека экономического» и борьбу охотника с худшей стороной собственной натуры, которая в итоге подчиняется обету бедности, имеющему культурную природу. Такая формулировка предполагает отказ от привычки к стяжательству, которая в действительности никогда не вырабатывалась, и подавление желаний, которые никогда не заявляли о себе. «Человек экономический» есть буржуазная конструкция, находящаяся, как выразился Марсель Мосс, «не в прошлом, а в будущем, как человек морали и долга, как человек науки и разума» (Мосс, 2011 (1923–1924): 277). Дело не в том, что охотники и собиратели обуздали свои материалистические «импульсы» –
