Это показательное исключение обнаруживает второй источник этнографических заблуждений: антропология охотников в значительной степени представляет собой анахроничное исследование бывших дикарей – как замечает в одном фрагменте Грей, это обследование трупа одного общества, выполняемое представителями другого.
Если дать сохранившимся собирателям классовую характеристику, то перед нами вынужденные переселенцы (displaced persons), палеолитические «лишенцы», занявшие маргинальные пристанища, нетипичные для их способа производства. Эти заповедники другой эпохи, удаленные от основных центров культурного развития, дали людям некую передышку от планетарного марша культурной эволюции, поскольку они, как правило, были настолько бедны, что оставались за пределами интереса и внимания более передовых экономик. Исключение составляют собиратели, которые живут в благоприятных условиях, такие как индейцы северо-западного побережья Северной Америки, чье (относительное) благополучие не вызывает сомнений. В распоряжении остальных охотников, вытесненных с лучших земель сначала сельским хозяйством, а затем индустриальными экономиками, остаются экологические ниши, заметно уступающие средним условиям позднего палеолита[17]. Более того, разрушения, нанесенные европейским империализмом в последние два столетия, были столь значительны, что многие этнографические свидетельства, составляющие «фирменный ассортимент» антропологов, представляют собой культурные продукты, уже подвергшиеся глубокой деформации (adulterated culture goods). Даже описания путешественников и миссионеров – если оставить в стороне их этноцентрические искажения – могут свидетельствовать об экономиках, попавших под воздействие империализма (ср.: Service, 1962). Так, охотники восточной части Канады, описываемые в донесениях иезуитов, уже в начале XVII века вели торговлю пушниной. Среду обитания других охотников европейцы подвергли выборочному грабежу еще до того, как появилась возможность получить надежные данные о производственной деятельности коренных народов. Те эскимосы, которых мы знаем сегодня, больше не охотятся на китов, бушмены лишились дичи, сосновые леса шошонов были вырублены, а их охотничьи угодья были стравлены скотом[18]. И если в сегодняшних описаниях такие народы поражают своей бедностью, своими «скудными и ненадежными» ресурсами, то свидетельствует ли это об их изначальном (aboriginal) положении или о колониальном натиске?
Исследователи лишь недавно обратили внимание на гигантские последствия (и проблемы) для эволюционной интерпретации этого глобального отступления охотничьих народов (Lee, Devore, 1968). Сегодня важно следующее: вместо объективного испытания (fair test) производительных способностей охотников их нынешняя ситуация предлагает нечто вроде испытания на выживание (supreme test). И в таком случае приведенные ниже описания свершений охотников выглядят еще более поразительно.
«НЕЧТО ВРОДЕ МАТЕРИАЛЬНОГО ДОСТАТКА»
Если учесть, что в теории охотники и собиратели живут в бедности, то для нас будет удивительным узнать, что бушмены из пустыни Калахари располагают «чем-то вроде материального достатка» – по меньшей мере в части вещей повседневного пользования, помимо еды и воды. Вот что сообщает о бушменском племени!кунг Лорна Маршалл:
Чем больше!кунг будут контактировать с европейцами – а это уже происходит, – тем острее они будут ощущать нехватку наших вещей, нуждаться в них и хотеть, чтобы их было больше. Когда!кунг находятся без одежды среди одетых чужеземцев, они вынуждены ощущать собственную неполноценность. Но в своем кругу и в обращении с принадлежащими им вещами они особо не испытывали материальных затруднений. Помимо еды и воды (исключения важные!), которых у ньяе-ньяе/ !кунг было достаточно – хотя и в обрез, судя по тому, что все они худы, но не истощены, – у каждого имелись также все необходимые вещи или возможность их изготовить, ибо любой мужчина способен делать и делает то, что полагается мужчинам, а каждая женщина – то, что полагается женщинам <…>. У них имелось нечто вроде материального достатка, поскольку они делали свои орудия из материалов, в изобилии находящихся вокруг и свободно доступных (дерево, тростник, кость для изготовления оружия и орудий труда, волокна для веревок, трава для укрытий), либо из материалов, которых было достаточно для удовлетворения по меньшей мере потребностей племени <…>. !Кунг могли использовать больше скорлупы страусиных яиц для изготовления бус, необходимых для украшения или обмена, – у каждой женщины найдется с дюжину или больше скорлупок, которые служат сосудами для воды (а большего количества ей не унести), и приличное количество украшений. Когда!кунг занимаются охотой и собирательством, перемещаясь от одного источника пищи к другому в разные времена года, между источниками пищи и воды, они берут с собой маленьких детей и все свои пожитки. Поскольку у!кунг всегда под рукой в большом количестве значительная часть материалов, необходимых для замены различных предметов, у них не возникает необходимости делать постоянные припасы или желания утруждать себя созданием излишек или дубликатов. Они даже часто не хотят носить с собой по одному экземпляру каких бы то ни было вещей. Если им чего-то не хватает, они берут у других. Благодаря этой легкости они не делали запасов, и накопление различных предметов не стало ассоциироваться у них со статусом (Marshall, 1961: 243–244, курсив добавлен).
Вслед за г-жой Маршалл анализ производства охотников-собирателей целесообразно разделить на две сферы. Пища и вода, безусловно, являются «важными исключениями», которые лучше оставить для отдельного подробного рассмотрения. Что касается всего остального, не связанного с пропитанием, то приведенное описание бушменов применимо в целом и в частностях к охотникам, живущим от Калахари до Лабрадора или Огненной Земли. Там, по сообщению Мартина Гузинде, местные яганы не желают владеть часто используемыми вещами более чем в одном экземпляре, что является среди них «признаком уверенности в себе». «Наши огнеземельцы, – пишет Гузинде, – добывают и изготавливают свою утварь без особых усилий» (Gusinde, 1961: 213)[19].
В сфере, не связанной с пропитанием, потребности людей, как правило, легко удовлетворяются. Такое «материальное изобилие» отчасти связано с легкостью изготовления соответствующих предметов, а эта легкость, в свою очередь, возникает из простоты технологий и демократического отношения к собственности. Всё это вещи без изысков, которые изготавливаются из камня, кости, дерева, кожи – материалов, «в изобилии находящихся вокруг». Ни добыча сырья, ни его обработка, как правило, не требуют изматывающих усилий. Доступ к природным ресурсам обычно прямой, они «свободно доступны», а владение необходимыми инструментами и навыками – общие. Разделение труда столь же простое, преимущественно по половому признаку. Добавим к этому обычаи щедро делиться друг с другом, которыми славятся охотники, и каждый, как правило, может приобщиться к общему процветанию в его актуальном виде.
Однако этот «актуальный вид» держится также и на объективно низком уровне жизни. Принципиальный момент заключается в том, чтобы общепринятая квота предметов потребления (как и число тех, кто их потребляет) была установлена на довольно скромном уровне при помощи культурных механизмов. Небольшая группа людей вполне удовлетворена тем, что считает удачей обладание немногими, легко изготавливаемыми вещами: несколькими невзрачными предметами одежды, довольно непрочными жилищами, подходящими для большинства погодных условий[20], а также парой украшений, запасным кремнем и прочей всячиной вроде «кусочков кварца, которые врачи туземцев получали
