домовых не бывает диабета, Кузьма бы коньки отбросил от таких дозировок сладкого и мучного.
Добавил в корзину три пакета молока, тоже для домового и отправился закупаться по стандартному списку для себя, Василисы и Руслана.
* * *
Вернувшись домой с пакетами, я немедленно обнаружил, что в родной обители меня ожидает уныние.
Уныние сидело в зале, ссутулившись на стуле, глядя в одну точку, и носило имя Руслан.
Оборотень-барсук, который никак не мог найти своё место в пищевой цепи Колдухина.
— Ты чего унылый такой? — спросил я, складывая пакеты на стол, чтобы разложить покупки по своим местам.
По неизвестной мне причине процесс выбора товаров и складывание их в корзинку или тележку всегда более весёлый, чем когда дома раскладываешь те же приобретения по шкафам и полкам холодильника.
Руслан медленно и печально, я бы даже сказал как-то театрально, поднял на меня глаза. В них плескалась грусть, какую увидишь лишь у собак, брошенных под ноябрьским дождём у магазина, да у юношей, получивших решительное «нет» от той, к которой испытывают пламенные чувства большой любви.
— Я на работу устроился, — глухо произнёс он, словно признавался в тяжком преступлении. — На кирпичный завод.
— Ну это же хорошо. А чего грустный?
— Я же и рассказываю. Они ещё так радовались в отделе кадров, когда я пришёл, — продолжил Руслан, ковыряя когтем невидимую царапину на столе. — Говорят: «Наконец-то! Работники из посёлка!» Два новых работника за день: я и какой-то шкет, вчерашний школьник с пушком над губой. Нас сначала два часа инструктировали, а потом послали на перевозку изделий после экструдера.
— Что за экструдер? — уточнил я, продолжая раскладывать провизию.
Он немного оживился и широко расставил руки, изображая что-то большое.
— Я так понял он вакуумный и высасывает из глины пузырьки. А потом сырьё, то есть, глина, проталкивается через огромную формующую матрицу. Её сжимают под давлением, а потом она идёт как здоровенный влажный брус, который тут же с огромной скоростью нарезается струнами на идеальные прямоугольники. Нам сказали, что работать на экструдере не доверят.
— Звучит как начало блестящей карьеры. И? Судя по твоему грустному виду, что-то пошло не так?
Руслан снова сник. Его плечи опустились ещё ниже.
— Да, не так. Всё пошло не так. Я вёз деревянные поддоны со свежесформованными брикетами. Они же мягкие, уязвимые. И тут… в цех залетела ворона. Каркнула. Я и дёрнулся. Ну и чуть-чуть уронил один поддон на другой. А сырые брикеты… Короче — два поддона превратились в большую кучу… глины. Мастер смены прибежал, стал очень громко и выразительно орать. В самых разных выражениях, некоторые из которых я слышал впервые. В общем, выгнал меня, буквально. Я же на испытательном сроке был. Так что трудовая карьера у меня вышла очень короткой.
Руслан тяжело вздохнул, навалился на стол, подперев щеку кулаком.
Я положил на стол перед ним булку с маком, он посмотрел на неё с грустью, но взял.
— В общем, у них на линии теперь остался работать только один местный работник. Чувствую себя, как в реалити, выбывшим участником. Когда я уходил, тётенька из отдела кадров пыталась меня подбодрить. Добрая такая женщина. Сказала, чтобы я не расстраивался, предложила попробовать себя на других специальностях. Пояснила, что у них скоро ещё линии открываются, масштабирование производства. Предложила: «Может, вам в нашу службу безопасности пойти? У вас вид такой… мужественный». Знаешь, меня мужественным сроду никто не называл.
— Да, мужчины редко получают комплименты.
— Ну, короче, она меня повела к их начальнику службы безопасности. Им оказался низкорослый широкоплечий мужик. Качок с маленькими глазками, маленькими ручками и странным писклявым голоском. Он даже говорить со мной не стал. Смотрел минуты полторы, молча, я было подумал, что он «завис», а потом сказал, что у него в штате лимит по раздолбаям и дебилам уже превышен, и хрен он меня к себе возьмёт, даже если я соглашусь ему бесплатно периметр патрулировать. В общем, Вадим, я снова безработный, меня даже в охрану не взяли.
— Руслан, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал оптимистично. — То, что ты пытаешься устроиться куда-то в этом мире — это уже хорошо. Ты ищешь своё место, и это правильно. Некоторое количество неудач — тоже норма. Приди в себя, продолжай попытки. В крайнем случае тебе всегда есть где жить, тут тепло, светло и мухи не кусают.
— Пойду смою с себя дух увольнения, — пробормотал он, с трудом отрывая себя от табуретки. — И отдохну.
— А ты пока что не определил свою стихию? — спросил я вдогонку.
Он остановился на полпути к дверям ванной.
— Я не знаю, как это сделать. Может моя стихия — это безработица и неудачи?
— Не дрейфь, я тебя помогу позже, обещаю, — успокоил я друга. — А пока, иди освежись водичкой, она-то уж точно способна смыть любые невзгоды.
Когда хлипкая дверь в ванную закрылась, мой телефон решил, что тишина в доме затянулась, и зазвонил.
На экране одновременно, нагло перебивая друг друга вибрацией, высветились два входящих вызова. Звонила Василиса и, внезапно, Макс Бобр — глава московского клана оборотней с модно побритыми висками.
Я тяжело вздохнул и выбрал капиталистические вопросы, приняв вызов Макса.
— Здарова, инвестор, — сказал я, поворачиваясь к окну.
— И тебе не болеть, землевладелец! — раздался в трубке бодрый голос Макса. — Слушай, мы тут у тебя, скоро торжественное открытие завода будем делать. Какой-то там ваш замгубернатора будет и местное телевиденье. Перережем красную ленточку, поулыбаемся в камеры. Фактически-то завод уже работает, но официальная церемония для чиновников — это святое. Политика, сам понимаешь.
— Рад за тебя, Макс, — спокойно ответил я. — Ну, и немножко за себя, разумеется, как за скромного партнёра этого праздника жизни.
— Да не нужна мне твоя радость, — хмыкнул Макс, и сквозь лоск топ-менеджера в его голосе проскользнули недовольные нотки. — Мне нужны документы от Шарпея. Помнишь нашу договорённость? Ленточка и бумаги? Надеюсь, ты не пустил документацию на самокрутки, сидя на завалинке долгими колдухинскими вечерами?
— Я помню про документы. Всё в целости и сохранности, всё при мне, — спокойно ответил я. — Лежат в тройном сверхпрочном, герметичном, непромокаемом пакете. Придавленные тяжёлым камнем в самом центре озера Камколь.
— Вадим… — задумчиво спросил он. — А на кой-ляд все эти сложности?
— Потому что
