то, что происходит во Франции в течение пятидесятилетних периодов, то в конце каждого из них непременно увидите, что в состоянии общества произошел двойной переворот: дворянин понизился на общественной лестнице, а простолюдин возвысился на ней; один сходит вниз, другой идет кверху. Каждое полстолетие сближает их, и скоро они будут соприкасаться.
И так не только во Франции. Куда бы ни обратили наш взгляд, всюду мы видим такую же революцию, простирающуюся на весь христианский мир.
Различные обстоятельства, случавшиеся в жизни народов, обращались на пользу демократии; разные люди помогали ей своими усилиями: как те, которые способствовали ее успехам, так и те, кто вовсе не думал ей содействовать; как те, которые боролись за нее, так даже и те, кто заявлял себя ее врагом, – все, беспорядочно перемешиваясь, работали сообща, одни против своего желания, другие бессознательно, как слепые орудия в руках Бога.
Таким образом, постепенное развитие общественного равенства есть факт провиденциальный и имеет все главнейшие признаки такового: оно существует во всем мире, постоянно и с каждым днем все более ускользает из-под власти человека, и все события, как и люди, служат этому развитию.
Разумно ли будет предполагать, что социальное движение, идущее столь издалека, может быть приостановлено усилиями одного поколения? Можно ли думать, что, разрушив феодальный строй и свергнув королей, демократия отступит перед буржуазией и богатым классом? Остановится ли она теперь, когда она сделалась столь сильной, а ее противники слабыми?
Куда же мы идем? Никто не в состоянии этого сказать, потому что мы уже не имеем оснований для сравнения. Общественное равенство между христианами в настоящее время больше, чем оно было когда-то, в какой-либо стране; таким образом, величина того, что уже сделано, не позволяет предвидеть того, что может быть еще сделано позднее.
Книга была написана под впечатлением своего рода религиозного ужаса, возникшего в душе автора от вида этой неудержимой революции, идущей в течение стольких веков через все препятствия, которая и теперь двигается вперед среди производимого ею разрушения.
Нет необходимости слышать голос самого Бога, чтобы видеть несомненные признаки Его воли; для этого достаточно наблюдать привычный ход природы и постоянное направление событий; и не слыша голоса Творца, я знаю, что светила движутся в пространстве по орбитам, начертанным Его перстом.
Если бы долгие наблюдения и искренние размышления привели людей нашего времени к сознанию того, что постепенное и прогрессивное развитие равенства составляет как прошедшее, так и будущее их истории, то одно это открытие дало бы этому развитию священный характер воли Высшего Владыки. Желание удержать демократию представилось бы тогда борьбой против самого Бога, и народам оставалось бы только смириться с социальным положением, созданным для них Провидением.
В настоящее время христианские народы являют собой, как мне кажется, страшное зрелище: несущее их движение уже достаточно сильно для того, чтобы его можно было приостановить, и еще не настолько быстро, чтобы им нельзя было управлять. Судьба людей находится в их руках, но скоро она уйдет от них.
Дать образование демократии, оживить, если возможно, ее верования, очистить нравы, упорядочить ее движения, заменить постепенно ее неопытность в делах знанием, ее слепые инстинкты – пониманием ее действительных интересов; применить ее управление соответственно условиям места и времени, поменять его сообразно с обстоятельствами и характерами людей – такова в наше время главная обязанность тех, кто дает направление обществу.
Совершенно новому обществу нужна и новая политическая наука.
Но об этом-то мы вовсе и не думаем. Находясь посреди стремительной реки, мы упрямо направляем наш взор на какие-нибудь останки, еще видные на берегу, в то время как течение увлекает нас и несет к пропасти.
Ни у одного из европейских народов описанная мной великая социальная революция не сделала таких быстрых успехов, как у нас, но движение ее часто имело случайный характер.
Никогда главы государства не думали о том, чтобы подготовить к ней что-нибудь заранее; она делалась вопреки им или помимо их. Наиболее могущественные, интеллигентные и нравственные классы народа не старались овладеть движением, чтобы направить его. Демократия, следовательно, была предоставлена своим диким инстинктам; она выросла, как те дети, лишенные родительской заботы, которые сами собой воспитываются на улицах наших городов и знают из общественной жизни только ее пороки и слабости. Казалось, еще никто не знал о ее существовании, когда она неожиданно захватила власть. Тогда все рабски подчинились ее малейшим желаниям; перед ней преклонялись как перед образом силы; и когда наконец она была ослаблена собственными излишествами, то законодатели задались безрассудной целью уничтожить ее, вместо того чтобы постараться научить ее и исправить, и, не желая обучить ее управлению, думали лишь о том, чтобы удалить ее от него.
Результатом этого было то, что демократическая революция произошла в составе общества, а между тем ни в законах, ни в понятиях, ни в нравах и обычаях не возникло перемены, необходимой для того, чтобы сделать эту революцию полезной. Таким образом, у нас есть демократия, но без того, что могло бы ослабить ее пороки и выдвинуть вперед ее естественные преимущества; поэтому, уже видя причиняемое ею зло, мы не знакомы еще с тем добром, какое она нам может дать.
Когда королевская власть, опираясь на аристократию, мирно управляла европейскими народами, в то время общество, при всем своем жалком состоянии, пользовалось многими видами счастья, которые в наше время трудно представить и оценить.
Могущество нескольких подданных воздвигало непреодолимые преграды тирании государя, и короли, сознавая, что в глазах толпы они облечены почти божественными свойствами, в самом возбуждаемом ими почтении черпали решимость не злоупотреблять своей властью.
Находясь на бесконечном расстоянии от народа, члены благородного сословия относились, однако, к нему с тем благосклонным и спокойным участием, с каким пастырь обращается к своему стаду, и, не считая бедняка себе равным, они заботились о его судьбе, как о вкладе, переданном им на хранение Провидением.
Не имея никакого понятия о другом общественном строе, кроме существующего, не воображая когда-нибудь сравняться со своими господами, народ принимал их благодеяния и не рассуждал об их правах. Он любил их, когда они были великодушны и справедливы, и без труда, без унижения подчинялся их суровым требованиям, глядя на них как на бедствие, посылаемое Богом; кроме того, нравы и обычаи установили пределы для тирании и основали своего рода право в среде, где господствовала сила.
Когда дворянин не имел и мысли, чтобы кто-нибудь хотел у него отнять его привилегии, признаваемые им законными, а крепостной смотрел на собственное низкое положение как на следствие неизменного природного порядка, то ясно, что
