которая есть источник всякого морального величия. Христианство, сделавшее всех людей равными перед Богом, не будет возражать, чтобы все граждане стали равными перед законом. Но по стечению странных обстоятельств религия в настоящий период находится в среде тех властных сил, которые демократия стремится сокрушить, а потому ей часто приходится отталкивать равенство, какому она сочувствует, и проклинать свободу, как своего противника, хотя, подав ей руку, она могла бы освятить ее усилия.
Рядом с религиозными людьми я нахожу других, их взоры обращены более к земле, чем к небу. Будучи сторонниками свободы не только потому, что они видят в ней начало более благородных добродетелей, но особенно потому, что они признают ее источником большего благосостояния, они искренно желают упрочить ее господство, чтобы все люди пользовались ее благодеяниями. Я понимаю, что такие люди поспешат призвать к себе на помощь религию, поскольку они должны знать, что нельзя установить царство свободы без господства нравственности, ни добрых нравов без верований; но они видят религию в рядах своих противников и этого довольно для них; одни из них нападают на нее, а другие не смеют защищать ее.
Прошлые века были свидетелями того, как низкие и продажные души превозносили рабство, тогда как люди с независимым умом и великодушным сердцем безнадежно боролись за спасение человеческой свободы. Но в наше время часто встречаются люди по природе своей благородные и с чувством собственного достоинства, мнения которых находятся в противоположности с их склонностями и которые восхваляют дух рабства и уничижения, не испытанных никогда ими самими. Есть, напротив, другие, они говорят о свободе, словно могут понимать ее святость и величие. Они громко требуют для человечества тех прав, какие они сами никогда не уважали.
Я знаю добродетельных людей, которым их чистая нравственность, спокойные привычки, богатство и образованность естественным образом дают место во главе окружающего их народонаселения. Искренно любя свое отечество, они готовы для него на значительные жертвы, однако цивилизация часто видит в них своих противников; они смешивают ее злоупотребления с ее благодеяниями и в их уме понятие зла неразрывно связано со всяким новшеством.
Рядом с ними я вижу тех, кто во имя прогресса, стараясь материализовать человека, хочет отыскать полезное, не заботясь о справедливом, найти науку, далекую от верований, и благосостояние, не связанное с добродетелью. Эти называют себя борцами за новейшую цивилизацию и дерзко становятся во главе ее, захватывая не по праву место, которое им уступают, но какое они недостойны занимать.
Где же мы находимся?
Религиозные люди ведут борьбу со свободой, а друзья свободы нападают на религию; благородные и великодушные умы прославляют рабство, а низкие и рабские души восхваляют независимость; честные и просвещенные граждане являются врагами всякого прогресса, тогда как люди, не имеющие ни патриотизма, ни нравственности, становятся апостолами цивилизации и просвещения.
Неужели же все века были похожи на наш? Неужели человек всегда имел перед собой, как и в наше время, мир, в котором нет никакой связи, где добродетель бывает без гения, гений без чести, где любовь к порядку смешивается со склонностью к тирании и священный культ свободы – с презрением к законности, где совесть лишь бросает сомнительный свет на человеческие дела, где нет более ничего, что признавалось бы запрещенным или дозволенным, честным или постыдным, верным или ложным?
Могу ли я думать, что Творец для того создал человека, чтобы он бился постоянно посреди окружающих его умственных бедствий? Я не могу в это верить. Бог предназначает европейским обществам более определенную и спокойную будущность. Мне неизвестны Его предначертания, но я не перестану верить в них оттого, что я не могу их постичь, и предпочту скорее сомневаться в своем понимании, чем в Его справедливости.
Существует страна, где та великая социальная революция, о какой я говорю, уже почти достигла своего естественного предела; она произошла там просто и спокойно, или, лучше сказать, страна эта пользуется результатами той же демократической революции, которая происходит и у нас, не испытав самой революции.
Эмигранты, поселившиеся в Америке в начале ХVII века, высвободили принцип демократии от всех других, с которыми он должен был бороться в среде старинных европейских обществ, и пересадили его в чистом виде на берега Нового Света. Там он мог свободно расти и, видоизменяясь вместе с нравами, получить спокойное развитие в законодательстве.
Мне кажется несомненным, что рано или поздно мы, подобно американцам, придем почти к полному общественному равенству. Я не заключаю из этого, что мы когда-нибудь обязательно выведем из такого общественного строя те же политические следствия, которые вывели из него американцы. Я далек от мысли, что они нашли единственную форму правления, которую может установить для себя демократия. Но достаточно того, чтобы в обеих странах существовала одна и та же производящая причина для законов и нравов, чтобы знание того, что она произвела в каждой стране, представляло бы для нас величайший интерес.
Я исследовал Америку не из одного лишь любопытства, которое, впрочем, было бы понятно; я желал найти в ней подсказки, которыми мы могли бы воспользоваться. Ошибочно было бы думать, что я хотел написать похвальные слова; всякий, прочитавший эту книгу, убедится в том, что не таково было мое намерение; я не имел в виду и выставлять преимущества той или иной формы правления вообще, потому что принадлежу к числу тех, кто полагает, что в законах нет совершенства. Я даже не берусь судить о том, полезна или вредна для человечества общественная революция, ход которой я считаю неудержимым; я признал эту революцию, как факт, и из народов, в среде которых она происходила, я выбрал такой, у какого она достигла наиболее полного и спокойного развития, в тех видах, чтобы ясно различить ее естественные последствия и, если возможно, отыскать средства для того, чтобы сделать ее полезной людям. Сознаюсь, что в Америке я видел больше, чем только Америку; я искал в ней образ самой демократии, с ее склонностями, характером, предрассудками и страстями. Я хотел познакомиться с демократией хотя бы для того, чтобы узнать по крайней мере, должны ли мы на нее надеяться или бояться ее.
Поэтому в первой части этого сочинения я желал указать то направление, которое демократия, предоставленная в Америке собственным склонностям и почти без всякого стеснения повинующаяся своим инстинктам, естественно дает законам тот путь, по которому заставляет идти правительство, и вообще силу, проявляемую ею в общественной деятельности. Я хотел выяснить, какое получалось от нее добро и зло. Исследовал, какие предосторожности употреблялись и упускались из виду американцами, чтобы управлять
