class="p1">Он посмотрел на меня с той же спокойной, чуть насмешливой внимательностью.
— Знаю, — сказал он. — Ксения Дмитриевна.
Я вздрогнула.
— Простите… — начала я. — Мы ведь только что… Я вам не представлялась полностью. “Может, он всё-таки знает, где моя сумка с документами? И, кстати, мне бы хоть во что-нибудь одеться. Как же я без перчаток…”
Старик улыбнулся — мягко, ласково. Погодь, я одёжу тебе сыщу, тут где-то была, ох, грехи наши тяжкие… До рассвета ещё есть время. Ты спокойная. Не мечешься. Это хорошо.
Он говорил так, будто сравнивал меня с кем-то. Я неловко присела на лавку, оглядываясь, пытаясь уложить происходящее в привычные рамки.
— Мне вообще-то… — я запнулась, подбирая слова. — Мне нужно в гостиницу. Меня, наверное, уже ищут. И завтра на работу. Я по делу приехала. Петроглифы… там вандализм был. Кто-то краской…
Он махнул рукой, будто я заговорила о пустяке.
— Ничего, — сказал он спокойно. — Отмоется. Камень терпеливый. Не первый раз.
Я нахмурилась. — Но мне правда нужно…
— Завтра, — перебил он мягко. — Завтра сходим. До монастыря. Я тебя туда отведу.
— Какого монастыря? — спросила я уже тише.
— Там разберёмся, — ответил он. — Я ж тебя только встретил.
В этом «только» было что-то странное. Слишком объёмное.
Отец Филарет выдал мне длинное платье, точнее, сарафан, рубаху и платок. Я забилась в угол между лавкой и печкой и, ёжась от неловкости, натянула всё это на себя. В этих “варежках” то был тот ещё квест. Повязала платок на шею зачем-то, как шарфик. Или на голову нужно было?
Он поставил передо мной чашку с тёмным, рубиновым отваром.
— Пей. Брусника. Для головы полезно.
Я взяла чашку двумя руками, сделала глоток — и вдруг поняла, что сопротивляться не хочется. Всё вокруг воспринималось как сон, но не зыбкий, не пугающий. Скорее как состояние, в котором ты точно знаешь: пока можно быть здесь.
Легла на лавку — жёсткую, узкую, совершенно не соответствующую моим представлениям о комфорте. В обычной жизни я выбирала матрасы долго и придирчиво, спала чутко, как принцесса на горошине. А здесь — положила голову на согнутую руку и уснула сразу. Глубоко. Без мыслей.
Проснулась от лёгкого прикосновения.
— Вставай, Ксения. Ксенюшка, — сказал Филарет тихо. — Пора. Дорога длинная. До обеда, думаю, дойдём.
Снаружи только занимался рассвет. Мир был серо-голубым, свежим, будто только что созданным.
— Пойдём, — сказал он. — Помолясь. И мы пошли.
Я не оглядывалась. Где-то далеко остались гостиница, машина, сумка с документами и инструментами. Ещё дальше — музей, работа, привычная жизнь.
Я шла за стариком к неизвестному монастырю, не задавая ни одного вопроса. Он тоже помалкивал.
Тропа была узкой, утоптанной, будто по ней ходили веками, и лес расступался перед нами неторопливо, без спешки. Сосны стояли высокие, светлые, воздух был наполнен запахом хвои и нагретой земли. К полудню солнце поднялось выше и стало припекать — мягко, по-летнему, как это бывает на севере: без жара, но с настойчивостью. Где-то между стволами поблёскивала вода, перекликались птицы, и всё вокруг казалось удивительно цельным, как хорошо собранная картина.
Мне было немного тяжеловато идти в гору — тело напоминало о себе, о непривычке к таким прогулкам, о том, что обычно моя физическая активность заканчивалась на музейных лестницах. Я дышала глубже, чувствовала, как ломит спину, поясницу и выступают на лбу капельки пота. Я утирала их рукавицами и шагала дальше, не жалуясь. Как говорится: “и не такие метели в хлебало летели”, простите.
К монастырю мы вышли ближе к обеду. Он возник неожиданно — не на возвышении, не напоказ, а будто всегда был частью этого леса. Светлые стены, тёплый камень, тишина, в которой не было пустоты. Колокольня молчала, но даже в этом молчании чувствовался порядок.
Нас встретили сразу. Без удивления. Без вопросов. Так принимают тех, кого ждали. Филарета знали — кивали ему с уважением, кто-то перекрестился, кто-то просто улыбнулся. Меня проводили внутрь, усадили, дали воды, потом горячей похлёбки и хлеба. Я ела молча, с благодарностью.
Потом мне принесли одежду получше. И, слава Богу, перчатки! Простые, грубоватые, но как же я им обрадовалась!
— Вот так хорошо, — сказал молодой монах спокойно. — Можно и на беседу.
Слово это он произнёс с ударением, и мне почему-то сразу стало ясно: разговор будет особенным.
Когда меня повели дальше, коридоры стали тише, шаги — глуше. Мы остановились у массивной двери из тёмного дерева. Она выглядела старой, но надёжной — такой, что закрывается и от глаз, и от ушей.
Внутри оказалось тесно. Келья была переделана под рабочий кабинет — строго, без излишеств, но с ощущением власти, которая не нуждается в украшениях.
За столом сидел мужчина.
Первое впечатление было почти обманчивым. Немолодой, неброский, с выцветшим лицом и невыразительными чертами. Такие люди легко теряются в толпе — взгляд скользит мимо, не за что зацепиться. Если бы я увидела его в иной жизни, то, вероятно, не запомнила бы вовсе.
Но стоило нашим взглядам встретиться — и всё встало на свои места.
Глаза у него были внимательные, цепкие, слишком живые для такого внешнего спокойствия. Он смотрел без нажима, почти мягко, но это была та мягкость, за которой чувствуется привычка к подчинению других. Ум — холодный, острый, опасный.
Он поднялся, вышел из-за стола и слегка склонил голову — жест без показной любезности, но безупречно выверенный.
— Разрешите представиться, Ксения Дмитриевна, — произнёс он ровно. — Обер-прокурор Святейшего синода и личный порученец Его Императорского Величества Александра Третьего. Действительный тайный советник Константин Петрович Победоносцев.
Я стояла и смотрела на него, чувствуя, что это встреча с человеком, который точно знал, зачем я здесь.
Глава 3
Он указал мне на стул напротив. Я села аккуратно, выпрямив спину, сцепила пальцы — привычка, выработанная годами самоконтроля. Победоносцев вернулся за стол, сложил руки домиком и некоторое время молча рассматривал меня, будто примеряясь.
— Перейдём к сути, Ксения Дмитриевна, — наконец сказал он. — При непосредственном участии Его Императорского Величества Александра Третьего мною была учреждена особая структура. Тайная. Её задача — противодействие проявлениям сил, которые Церковь и государство справедливо считают недопустимыми.
Он сделал паузу, словно ожидая реакции. Я кивнула — вежливо, без комментариев.
— Организация показала себя… неудовлетворительно. Люди гибли, — он произнёс это без нажима, как констатацию. — Ошибались. Не справлялись. Тогда было принято иное решение. Мы обратились к… механизму, способному привлекать из будущего тех, кто потенциально может противостоять подобным явлениям.
Он прищурился.
— Пока понятно?
— В целом — да, — спокойно ответила я. — Звучит как фантастическая авантюра.
Уголок его губ
