внутри неё долго звенел колокол, а теперь звук медленно затухал.
Матвей посмотрел на меня внимательнее.
— Ксения, — он сделал паузу, подбирая формулировку, — как вы думаете… какие у него могли быть причины убить свою… — он замялся, — жиличку? Или как корректнее это назвать.
Я даже усмехнулась краем губ. Слишком много нового времени, новых слов и старых смыслов.
— Я услышала его крик о помощи, — сказала я наконец.
И сама удивилась, как спокойно это прозвучало.
Матвей чуть наклонил голову, словно давая мне возможность договорить.
— Он действительно хотел помочь расследованию. Очень хотел, — продолжила я, чувствуя, как внутри снова поднимается тот самый холодный, липкий ком. — Но в нём сидит… что-то. Дрянь. Не его собственная воля.
Я закрыла глаза всего на секунду — и тут же снова увидела то, что не хотела видеть.
— Вот я и видела двоих рядом с погибшей, — сказала я громче. — Хозяина дома… и эту сущность. Она была как тень, как чужое присутствие в чужом теле. Он — не один. И страшно этого боится, поэтому взывал о помощи.
Матвей медленно выдохнул. Он не выглядел испуганным — скорее, глубоко обескураженным. Как человек, который получил подтверждение самым тяжёлым своим догадкам.
— Я преклоняюсь перед вашим даром, — сказал он наконец. — И перед даром ваших коллег. Искренне.
Он посмотрел на меня так, как смотрят не на инструмент и не на подчинённого. Скорее как на человека, которому достаётся слишком много того, что лучше бы вообще никому не доставалось.
— И мне очень жаль, что вам приходится всё это видеть и слышать.
Я хотела отмахнуться. Сказать что-нибудь привычно-ироничное. Но не получилось.
— Пожалуйста, — продолжил он мягче, — не покидайте квартиру, пока я не вернусь за вами. Даже если меня не будет два… или три дня.
Два-три дня.
Почему-то именно это прозвучало неожиданно тяжело.
— Я хочу, чтобы вы были в безопасности, — сказал он. — Вы потеряли много сил. Это видно.
И тут он оказался прав.
Комната вдруг слегка накренилась. Не резко — просто пол под ногами стал мягче, а воздух гуще. Я моргнула, и мир будто на мгновение потускнел по краям.
Матвей сразу оказался рядом. Не прикасаясь — просто направляя, поддерживая присутствием.
— Сюда, — сказал он.
Он подвёл меня к дивану, помог сесть. Я и не заметила, как оказалась там — ноги словно сами решили, что с них хватит.
Матвей накинул на меня плед. Движение было таким естественным, будто он делал это уже сотню раз — не со мной, но вообще. Забота без суеты. Без лишних слов.
— Просто поспите, Ксения, — сказал он тихо. — Я думаю, вы правы в своём предположении. Очень правы.
Он чуть помолчал.
— Я вернусь с новостями.
Я хотела спросить, какими именно. Глупый вопрос. Хотела удержать его ещё хоть на минуту — не словами, а чем-то другим, неуловимым. Но силы ушли вместе с шумом в голове.
Я только кивнула.
Последнее, что я увидела, прежде чем закрыть глаза, — это его образ. Солнечно-рыжий даже в полумраке.
А потом мир наконец позволил мне отдохнуть.
Глава 7
Утро началось с тишины. Как будто город за окнами решил дать мне время выспаться и отдохнуть. Я проснулась, повалялась немного. Потом поднялась не спеша, привела себя в порядок и занялась тем, что сделать ещё не успела: разложила вещи, которыми меня снабдили.
Гардероб оказался скромным и уместным. Именно это слово пришло первым. Обезличенным. Никаких модных изысков, ничего привлекающего к себе внимание. Всё сдержанное, аккуратное, будто заранее рассчитанное на то, чтобы в толпе я растворялась, а не выделялась.
Платья простого кроя, тёплые, добротные, без кричащих деталей. Верхняя одежда — практичная, на вид — почти служебная форма. Удобная.
Ассоциация с официальной одеждой пришла сама собой — и, признаться, не вызвала протеста. Я давно привыкла к тому, что комфорт и незаметность иногда важнее красоты.
Перчатки были — две пары. Лайковые — аккуратные, облегающие кисти рук, и вторые, тёплые — февраль всё-таки. Я подержала их в руках, перекладывая с места на место. Две пары. Это было катастрофически мало. Я ощущала себя… практически голой!
В моей прежней жизни это считалось бы экстренным минимумом, аварийным запасом.
Десятки пар — вот к чему я привыкла. На разные случаи, разной плотности, разного назначения. А здесь — две. Кто-то решил: «Этого ей должно хватить». Хотела бы я посмотреть на этого оптимиста. Поскольку перчатки были на мне постоянно — они изнашивались очень быстро.
Я мысленно прикидывала: как надолго мне хватит этого скудного запаса, когда в дверь постучали.
Не резко, вежливо. Я даже не вздрогнула — почему-то сразу поняла, что это не по делу о погибшей, что это не Матвей.
Когда я пошла открывать, то по привычке натянула перчатки. Это было автоматическое движение — как вдох, как шаг. Защита, граница, тонкая прослойка между мной и всем остальным миром.
Записку я приняла вежливо, кивнула, закрыла дверь и уже потом развернула листок. Строки были ровные, почерк чуть угловатый. Я прочла текст раз, другой… и вдруг, повинуясь внутреннему импульсу, я медленно сняла одну перчатку и положила ладонь поверх бумаги. Закрыла глаза.
Мир качнулся — мягко, почти ласково. Строки в голове заплясали, переплетаясь, теряя форму, и сквозь них проступил силуэт Матвея. Он был чуть в стороне, не один — рядом находились ещё какие-то фигуры, смутные, расплывчатые, их лица я не могла разобрать. Они существовали скорее как присутствие, чем как образы.
Матвей шагнул к столу — или к подоконнику, я не сразу поняла — и быстро, почти на ходу, набросал эту самую записку. Движения были уверенные, сосредоточенные. И в какой-то момент он поднял голову.
Лицо приблизилось так, словно между нами не было ни расстояния, ни времени — будто я смотрела сквозь тонкое дрожащее стекло. На губах его появилась улыбка. Почти нежная. Неосознанная, мелькнувшая на долю секунды — и оттого особенно настоящая.
Я покраснела и резко отдёрнула руку.
Нет. Мне не хотелось быть бесцеремонной. Лезть туда, куда меня не звали. Даже если это всего лишь тень мысли, отголосок мгновения. Я снова натянула перчатку, словно возвращая себе равновесие, и только тогда позволила себе выдохнуть.
Чужие мысли — слишком личная территория. Особенно для меня.
Я сложила записку и, постояв с ней в руках ещё несколько секунд, вдруг поняла простую вещь: торчать в квартире весь день — худшее, что можно придумать. Даже если велели быть осторожной.
Если уж жить здесь — то жить, а не выжидать между расследованиями,
