ворота.
Добрался по знакомой дороге до стройки быстро – конь отдохнувший, настроение отличное, день солнечный. Даже не верится, что скоро гроза придёт. С рабочими уладил дела споро, за полчаса. Мужики там подобрались толковые, знающие – заверили: до дождя успеют крышу черновую зашить, так что плахи половые не пострадают.
Кирьян отправился дальше, в бор, к лесопилке и хоромине. Лесопилка уже вовсю трудилась – по старинке, вручную, но основательно. Парфёнов припомнил, что хозяин грозился вскорости привезти сюда паровую машину, и тогда, мол, получится настоящий лесопильный завод! Эти новшества, мол, в столицах уже лет эдак пять используют, а мы чем хуже?..
Кирьян пожелал плотникам доброй работы и предупредил о вероятной грозе к вечеру. Те кивнули и отмахнулись: дескать, сами с усами, сами знаем, что гроза. Парфёнов взял коня под уздцы и пошёл по натоптанной стёжке вглубь бора, к хоромине. Шагов за полсотни он учуял явный запах костра – сладко-смолистый, едва видимый в полуденных лучах солнца дымок скользил по редкому подлеску. Кирьян приободрился: дровосеки явно решили пополдничать, да и у него самого в животе уже тихонько урчало – утренняя пшённая каша с молоком куда-то провалилась.
Но, едва выйдя к лощине, Парфёнов замер, как вкопанный, не в силах отвести взгляд от костра. Вернее, от места, где дровосеки его разожгли. Прямо на пепелище капища остяцкого Нэй-анки!
Опомнившись, Кирьян кинулся к костру, бросив поводья.
– Братцы, да что ж вы делаете?! – завопил он вне себя от страха. Он прекрасно помнил рассказы родной бабки-остячки о мстительности духов-хранителей, когда люди по злому умыслу или даже по незнанию нарушали обычаи поклонения им или надругались над священными местами их обитания. Особенно предупреждала она маленького Кирю ни в коем случае не обижать Нэй-анки, Мать Огня, иначе гнев её может быть страшен.
Дровосеки изумлённо уставились на Парфёнова, не понимая его испуга. Потом самый старший из них спокойно сказал:
– Не трясись, паря, ничего с костром не случится. Видишь, круг окопан, подметён – ни хвоинки! Так что не боись, а присядь-ка с нами, пополдничай.
– Да как вы не понимаете?! Нельзя костёр на месте капища Нэй-анки разводить! Плохо будет!.. – не унимался Кирьян.
Он схватил лопату и попытался забросать огонь землёй, но дровосеки не дали, отобрали инструмент, почти насильно усадили парня на бревно и сунули в руки глиняную кружку с травяным чаем. В ноздри Кирьяну ударил густой аромат чабреца и мяты, но он не почувствовал ни запаха, ни вкуса напитка. Он неотрывно смотрел на пляску пламени над суковатыми поленьями, сложенными по охотничьему правилу – шалашиком, и на какой-то миг ему поблазнилось, что сквозь бледную огненную завесу на него пристально смотрит скуластое женское лицо с глубокими морщинами на лбу и вокруг глаз. Кирьян невольно сморгнул, и видение тут же пропало. Тогда он жадно припал к кружке и, обжигаясь, выпил всю до дна. Полегчало. Выдохнул.
– Так что ты там, паря, говорил про духов? – насмешливо напомнил Парфёнову пожилой дровосек, внимательно наблюдавший за ним.
– У остяков есть поверье, – медленно, припоминая рассказы бабки, заговорил Кирьян, – если по чьему-то недосмотру капище духа огня Нэй-анки окажется разрушенным, то, чтобы вызвать его снова, достаточно развести сосновый костёр точно на том месте, где стоял её идол, в день летнего солнцестояния…
– Ух ты! – улыбнулся другой дровосек, помоложе. – Выходит, это я вызываю… как его… Нанки?..
– Нэй-анки, Мать Огня…
– Во-во!.. Так я что же, получается, шаман?..
Остальные засмеялись, поддерживая шутку. Все, кроме пожилого. Он сурово поглядел на шутников и сказал:
– Не гоже глумиться над убогими! Остяки – добрые охотники, ясак исправно платят, недрачливы. Так пусть себе поклоняются своим духам. А что до костра, так его и перенести недолго…
– Да брось, Куяныч! – отмахнулся молодой шутник. – Вдругорядь запалим вон там, на взгорке. Не теперь же?..
Он встал и принёс ещё пару поленьев, аккуратно пристроил их к изрядно прогоревшему шалашику.
– Зачем дрова понапрасну жжёшь? – рассердился Куяныч. – И так жара несусветная стоит, а чаёвничать мы закончили!
В тот же миг раздался оглушительный треск, одно из поленьев лопнуло, выбросив в стороны огненные капли горящей смолы. Кому-то попало на штанину, кому-то на сапоги, а одна капля долетела до границы очищенного круга и зажгла-таки опавшую хвою. У костра поднялась суета.
Дровосеки кинулись тушить одежду и обувь, кто-то изловчился и развалил костёр длинным суком, и только Куяныч не растерялся, бросился к начинающемуся пожару и накрыл его своей холщовой рубахой. Огонь потух, но на рубахе с нижней стороны появились две большие обугленные прорехи.
– Эхма, Куяныч, – расстроился молодой шутник, – последнюю рубаху испортил!.. В чём ходить-то будешь?
– Мне рубаху жена заштопает, – проворчал тот, – а ты вот лучше скажи, зачем сырьё в костёр положил?
– Да сухие чурки были, вот те крест! Они ж от того старого комля, что мы два дня тому выкорчевали…
И только Кирьян, как завороженный, молча смотрел на прогорающий костёр и не шевелился. Потом вдруг поднялся и громко, на всю поляну выкрикнул:
– Семь!..
Дровосеки удивлённо уставились на него, прекратив споры.
– Что – семь? – поинтересовался Куяныч, трогая парня за плечо и поворачивая к себе лицом.
– Семь их было, смоляных плевков!.. – У Парфёнова снова задрожали губы. Показалось, он вот-вот разрыдается от накатившего страха.
– И что?..
– У Нэй-анки семь языков!..
– Ну, паря, хвостом тя по пяткам! – ошарашенно покрутил головой Куяныч. – Навёл страху!.. Давай-ка езжай до дому, не до тебя нам…
Но Парфёнов отказался и заявил, что поможет с укладкой леса под крышу. Дровосеки собрались в хоромине. Настроение у всех было паршивое. Куяныч как старший сказал:
– Духи духами, а работу нам никто не отменял. Надо до вечера ошкурить и обтесать стволы, что утром завалили, да под крышу занесть. Пошли!..
Но они не успели. Часам к пяти пополудни погода начала резко меняться. Небо затянули отяжелевшие влагой облака, поднялся порывистый холодный ветер, в лесу стало сумеречно.
– Переждём грозу здесь, – решил Куяныч, хотя Кирьян его отговаривал. – Не пойдём в усадьбу.
Они забрались поглубже и повыше, на самый верх бревенчатой пирамиды, надели на себя всё – что у кого было, так как распоясавшийся ветер быстро остудил разгорячённые работой тела. Гроза же пришла необычная – сухая. Небо враз стало тёмно-сизым, лохмы туч неслись над самыми верхушками сосен. И вот сверкнуло. Спустя долгую минуту накатился тяжёлый рокот. Ветер было притих, но тут же рванул с новой силой. Ещё через четверть часа заполыхало и загрохотало так, что уши заложило, а в глазах у людей запрыгали цветные «зайчики».
Конь Парфёнова, привязанный
