На автоматах взгляд Роксаны остановился. Чашка горячего кофе или какао показались ей вдруг верхом мечты. На ленч она съела бутерброд с арахисовым маслом и банан, что для тела ростом в метр семьдесят и весом шестьдесят килограммов было явно недостаточно.
— Потом, — успокоила свой желудок Роксана. — Вернусь — и устрою тебе праздник. Как-никак впереди поход через три квартала к гаражу, и нужно быть в форме.
Она сняла с себя пальто и шапку, повесила их на деревянную вешалку и подошла к зеркалу, причесала выбившиеся волосы, надела чадру и пригладила костюм. Сапоги остались ждать ее в обувном шкафчике под вешалкой.
Подумав, она прикрыла грудь лентой — исключительно из человеколюбия.
— Не стоит сразу вгонять в краску беднягу Эйба, — с усмешкой пояснила она себе.
Когда мистер Карлин просунул нос в дверь, обольстительница проверяла магнитофон.
— Готовы? — спросил он, и его разинутый рот лучше всяких слов свидетельствовал о неотразимости ее восточного шарма.
— Готова, — ответила Роксана и быстро подошла к двери. — Последний вопрос: как мне узнать мистера Тэйлора среди прочих?
— У него к пиджаку приколота бутоньерка из омелы.
Из раскрытой двери, к которой они подошли, долетали громкие голоса — мужские и женские.
— Нажмите, пожалуйста, на эту клавишу, и заиграет музыка, — прошептала Роксана провожатому и передала ему магнитофон.
За дверью официальный голос объявил:
— Дружище, у нас для тебя небольшой сюрприз. Пожелание с намеком — чтобы ты всласть отдохнул в праздники и с хорошим настроением возвратился на службу.
Палец мистера Карлина опустился на клавишу. Заиграла музыка, Роксана крест-накрест положила руки себе на грудь и, полуприкрыв глаза, проскользнула в комнату, чтобы отвесить поклон и певуче приветствовать собравшуюся публику.
— Салам, господа!
2
В ярко-голубых глазах засветился чисто мужской интерес.
— Так-так! Ничего не понимаю, но попробую догадаться… Мне предстоит отправиться на Восток, и эта леди будет моей секретаршей?
— Не угадал! — заглушая общий смех, пророкотал президент банка Джефф Аллан Уингейт. — Мы всего лишь хотели сказать, что с сегодняшнего дня ты полноправный вице-президент «Хэпворт нэшнл бэнка», Абрахам Тэйлор. Поздравляю!
Сердечное рукопожатие придавало словам президента весомость официального возведения в должность.
— Что касается нашей очаровательной гостьи, — вкрадчиво сказал мистер Карлин, — то она пришла поздравить тебя от имени шести остальных вице-президентов. Маленький пластический этюд — наш привет тебе.
Роксана слушала разговор вполуха — она пришла сюда работать. Мелькнувшее было чувство неуверенности и дискомфорта куда-то улетучилось. Все было как в прежние времена! Тело стало легким и раскрепощенным, голова освободилась от навязчивых мыслей. Когда же звуки различных инструментов слились в одно целое, Роксана медленно и спокойно сделала первое движение.
Три маленьких шажка на месте под позвякивание монист, и вот, не поднимая головы, Роксана подключает к танцу руки, которые и руками-то можно назвать с трудом — скорее прекрасными, грациозными, златочешуйчатыми змеями. Они выписывали в воздухе замысловатые узоры, они мелькали повсюду, они одновременно извивались перед грудью и над головой, вдоль бедер и между коленями, они были сама музыка во плоти.
Повинуясь новой смене темпа, Роксана развела руки: одна плавно опускалась, другая медленно поднималась вверх. Когда же из магнитофона полились чарующие звуки гобоя, она подняла голову и усилиями одних шейных мускулов начала двигать ею из стороны в сторону. Этот трюк был ее коньком, и глядя на непринужденность, с которой она его исполняла, трудно было поверить, что этим сложнейшим хореографическим приемом Роксана овладела всего за неделю.
Восточная дива томно приоткрыла густо накрашенные веки, чтобы увидеть эффект, произведенный ею на старину Абрахама, не переставая танцевать, вгляделась и… растерялась. Вместо «честного Эйба»[1] — эдакого Авраама Линкольна с котелком на голове и толстой сигарой во рту — она увидела высокого стройного широкоплечего мужчину лет тридцати пяти в синем костюме-тройке, отлично сшитом и чем-то похожем на флотский офицерский мундир. Иссиня-черные волосы с редкими серебряными прядями подчеркивали неброскую красоту правильного мужественного лица.
Темп танца снова ускорился, и времени на разглядывание не осталось. Роксана выставила бедра и начала двигать животом взад-вперед — в полном соответствии с заявкой. «Отработать и уйти поскорее, — мельком подумала она. — К черту президентов и вице-президентов!»
Тем временем, примостившись на краю стола, Брэм Тэйлор с полуулыбкой следил за извивающейся танцовщицей. Зная об этом или не зная, но его коллеги угодили в самую точку. Именно о такой женщине — знойной, страстной, миниатюрной — он грезил в эти предновогодние дни. Только в его мечтах он и она были одни — без посторонних свидетелей.
Женщина танцевала напротив него. Взгляд Брэма поднялся вверх по стройным щиколоткам, круглым коленям и замер на изящных бедрах, провокационно покачивающихся перед его глазами. Они двигались в такт музыке все быстрее и быстрее. И без того легкая юбка казалась невесомой. Брэм посмотрел на сапфир, украшавший живот танцовщицы, и комната словно наполнилась волшебным сиянием. Дурманящий запах духов кружил голову, символический наряд из лент дразнил, и не составляло труда представить, как выглядит красавица без него.
Роксана, повинуясь колдовскому голосу гобоя, превратилась в живую волну. «Поздравляем!» — провозглашал ее извивающийся живот. Продолжая танец, она повернулась, демонстрируя герою вечера спину с тонкой линией позвоночника. Казалось, еще мгновение, и она упорхнет. Брэм чуть не бросился вперед, чтобы схватить и удержать ожившую мечту, но вовремя спохватился. Он — только зритель, и не может позволить себе таких вольностей.
Оставалось наслаждаться этим утонченно-чувственным зрелищем. «Именно утонченным» — отметил про себя Брэм. И дело было не в экстравагантной музыке, не в привлекательном теле, не в возбуждающем запахе духов — дело было в женщине. Ничем, кроме костюма и чувственной пластики, не выделяясь внешне, она тем не менее притягивала взгляд. В ней не было ничего от искушенности опытной куртизанки, поднаторевшей в науке обольщения, скорее — искренняя радость от легкости владения телом, самозабвенное упоение стихией танца. Лоб, не прикрытый чадрой, горел краской то ли стыда, то ли возбуждения, а карие глаза поблескивали и младенчески невинно, и соблазнительно в одно и то же время.
