— Лизи, проснись.
Она ожидает, что утренний свет ударит в глаза, но ещё темно.
— Скотт. В чём дело?
Она хочет спросить, не началось ли кровотечение, не сползла ли повязка, но это очень сложные вопросы для её затянутого туманом сна мозга. Поэтому сойдёт и «В чём дело?».
Его лицо нависает над её, сна нет ни в одном глазу. Он взволнован, но его не гложет страх, и у него ничего не болит. Он говорит:
— Мы не можем и дальше так жить.
Эта фраза разгоняет сон, потому что пугает её. Что он такое говорит? Хочет порвать с ней?
— Скотт? — Она шарит рукой по полу, находит свой «таймекс», щурясь, всматривается в циферблат. — Ещё только четверть пятого! — Голос недовольный, раздражённый, и она недовольна и раздражена, но при этом и испугана.
— Лизи, мы должны жить в настоящем доме. Купить его. — Он мотает головой. — Нет, это потом. Я думаю, мы должны пожениться.
Облегчение охватывает её, и она откидывается на подушку. Часы выскальзывают из расслабившихся пальцев и падают на пол. Это нормально. «Таймексы» выдерживают всё, продолжая тикать. За облегчением следует изумление; ей только что сделали предложение, как леди в романе. За возом облегчения последовала маленькая красная тележка ужаса. Предложение ей сделал (в четверть пятого утра, обратите внимание) тот самый парень, который продинамил её вчера вечером и превратил руку в кровавое месиво после того, как она отругала его за это (и наговорила кое-что ещё, что правда, то правда), а потом вернулся, протягивая ей раненую руку, как какой-то долбаный рождественский подарок. У этого парня умер брат, о чём она узнала этой ночью, и мать погибла вроде бы только потому, что он (как там выразился этот модный писатель?) вырос слишком большим.
— Лизи?
— Замолчи, Скотт, я думаю. — Но как трудно думать, когда луна зашла, и время остановилось, что бы там ни показывал «таймекс».
— Я тебя люблю, — мягко говорит он.
— Знаю. Я тоже люблю тебя. Дело не в этом.
— Может, в этом, — возражает он. — В том, что ты любишь меня. Может, в этом всё дело. Никто не любил меня, кроме Пола. — Долгая пауза. — И, наверное, отца.
Она приподнимается на локте.
— Скотт, множество людей любит тебя. Когда ты читал отрывки из своей последней книги… и той, над которой сейчас работаешь… — Она скорчила гримаску. Новая книга называлась «Голодные дьяволы», и то, что она читала и слышала, ей определённо не нравилось. — Когда ты читал, послушать тебя пришли около пятисот человек! Им пришлось перевести тебя из Мэн-лодж в аудиторию Хока! Когда ты закончил, они аплодировали тебе стоя!
— Это не любовь, — отвечает он, — любопытство. И, только между нами, это шоу уродов. Когда ты публикуешь свой первый роман в двадцать один год, ты узнаёшь всё о шоу уродов, пусть даже твою книгу покупают лишь библиотеки, и она не выпускается массовым тиражом. Но ведь тебя не волнуют все эти вундеркинды, Лизи…
— Волнуют… — Она уже полностью проснулась или почти полностью.
— Да, но… дай мне сигарету, любимая. — Его сигареты на полу, в пепельнице в виде черепахи, которую она держит для него. Она протягивает ему пепельницу, вставляет сигарету между губами, даёт прикурить. Он продолжает. — Но тебя также волнует, чищу я зубы или нет…
— Ну… да…
— И избавляет ли шампунь, которым я пользуюсь, от перхоти, или, наоборот, от него её становится только больше…
Его слова напоминают ей кое о чём.
— Я купила флакон этого «тегрина», о котором говорила тебе. Он в душе. Я хочу, чтобы ты его попробовал.
Он хохочет.
Видишь? Видишь? Идеальный пример. У тебя холизмический подход[43].
— Я не знаю этого слова.
Он вдавливает сигарету в пепельницу, выкурив лишь на четверть.
— Он означает, что ты, когда смотришь на меня, видишь с головы до пят. С одного бока до другого, и всё, что ты видишь, одинаково важно.
Она обдумывает его слова, кивает.
— Пожалуй.
— Ты не знаешь, каково это. В детстве, когда я был всего лишь… когда я был одной личностью. Эти последние шесть лет, когда я стал другой. Это определённо шаг к лучшему, но всё равно остаётся полно людей, что здесь, что в Питтсбурге, которые считают Скотта Лэндона… чудесным «музыкальным автоматом». Бросаешь в него пару баксов, и он выдаёт долбаную историю. — В голосе злости не слышится, но Лизи чувствует, что он может разозлиться. Со временем. Если он не найдёт места, куда сможет прийти и почувствовать себя в безопасности, то начнёт злиться. И да, она может стать тем человеком, к которому он сможет прийти. И да, она сможет создать такое место. Он ей в этом поможет. В определённой степени они его уже создали. — Ты — другая, Лизи. Я понял это с того первого раза, как встретил тебя на вечере блюзов в Мэн-лодж… ты помнишь?
Иисус, Мария и Иосиф-Плотник, она помнит. В тот вечер она пошла в университет, чтобы посмотреть на художественную выставку, развёрнутую около аудитории Хока, услышала музыку, которая доносилась из Мэн-лодж, и вошла, просто так, из прихоти. Он пришёл несколькими минутами позже, оглядел практически полный зал и спросил, занята ли вторая половина скамьи, на которой она сидела. Она едва не прошла мимо Мэн-лодж. Если бы не заглянула туда, успела бы на автобус, который отъезжал в Кливс-Миллс в половине девятого. Если бы прошла мимо, то в эту ночь лежала бы в постели одна. От этой мысли у неё возникают те же ощущения, что и при взгляде вниз из окна на высоком этаже.
На вопрос Скотта она отвечает лишь кивком. — Ты для меня… — Скотт умолкает, потом улыбается. Улыбка у него божественная, пусть зубы и кривоваты. — Ты для меня — пруд, к которому мы всё спускаемся, чтобы напиться. Я рассказывал тебе о пруде?
Она снова кивает, улыбается. Он не рассказывал напрямую, но она слышала, как он говорил о пруде, когда читал свои произведения, и на лекциях, которые она посещала, откликаясь на его приглашения, сидела на галёрке в аудитории «Боардмен 101» или «Литтл 112». Говоря о пруде, он вытягивает руки, словно погрузил бы их в пруд, будь такая возможность, и вытаскивал бы оттуда то, что там водится (может, языки-рыбы). Она находит это таким милым, таким мальчишеским жестом. Иногда он ведёт речь о пруде мифов, иногда — о пруде слов. Он говорит, что всякий раз, когда ты называешь кого-то умником или плохишом, ты пьёшь из пруда или бродишь по мелководью, а вот если ты посылаешь ребёнка на войну или туда, где он будет подвергаться смертельной опасности, потому что ты любишь родину и учишь ребёнка любить её, тогда ты плаваешь в этом пруду… на глубине, где также плавают голодные твари с большими зубами.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
