— Я пришёл к тебе, и ты видишь меня целиком, — говорит он. — Ты любишь меня всего, по всему экватору, и не из-за какой-то истории, которую я написал. Когда твоя дверь закрывается и мир остаётся снаружи, мы смотрим глаза в глаза.
— Ты гораздо выше меня, Скотт.
— Ты знаешь, о чём я говорю.
Она решает, что да, знает. И слишком этим тронута, чтобы глубокой ночью согласиться на то, о чём она может сожалеть утром.
— Мы поговорим об этом утром. — Она берёт пепельницу с окурком, ставит на пол. — Спроси меня тогда, если ещё будет на то желание.
— Желание будет, — с абсолютной уверенностью заявляет он.
— Посмотрим. А пока давай спать.
Он поворачивается на бок. Лежит выпрямившись, но, засыпая, начнёт сворачиваться. Колени подберутся к узкой груди, а лоб, за которым плавают все эти экзотические истории-рыбы, уткнётся в стену.
Я знаю его. Как минимум начинаю узнавать.
При этом она чувствует ещё одну волну любви к нему и должна сомкнуть губы, чтобы с них не слетели опасные слова. Которые трудно взять назад, если уж они произнесены. Может, и невозможно. Она ограничивается тем, что прижимается грудью к его спине, а животом — к голому заду. Несколько поздних цикад трещат за окном, и Плутон снова гавкает, неся ночную вахту. Она вновь начинает засыпать.
— Лизи? — Голос доносится словно из другого мира.
— М-м-м-м?
— Я знаю, ты не любишь «Дьяволов»…
— Ненавижу. — Это всё, что ей удаётся вымолвить, только так она и может выразить своё критическое отношение, проваливаясь, проваливаясь, проваливаясь в сон.
— Да, и ты не одна такая. Но мой издатель их любит. Он говорит, в «Сейлер-Хауз» решили, что это должен быть роман «ужасов». Я не возражаю. Есть же такая поговорка: «Хоть горшком назови, только в печь не ставь».
В сон, в сон, голос доносится с конца длинного тёмного коридора.
— Мне не нужен Карсон Форей или мой агент, чтобы понять, что благодаря «Дьяволам» я ещё долго не умру с голоду. Я достаточно занимался мелочёвкой. А теперь иду дальше, но не хочу идти один. Я хочу, чтобы ты пошла со мной.
— Спи… Хва… гов…
Она не знает, спит он или нет, но… вот чудо-то (синеглазое чудо), Скотт Лэндон наконец-то замолкает.
21
Лизи Дебушер просыпается субботним утром невероятно, фантастически поздно — в девять часов, и тут же в её ноздри проникает запах жарящегося бекона. Солнечный свет льётся на пол и на кровать. Она идёт на кухню. Он в одних трусах, жарит бекон, и Лизи приходит в ужас, увидев, что он снял повязку, которую она с таким тщанием накладывала на его раны. Когда упрекает его, Скотт просто говорит, что под ней чесалась кожа.
— А кроме того, — он протягивает ей руку (тем самым жестом, что и вчера, когда вышел из темноты, и ей с трудом удаётся подавить дрожь, грозящую прокатиться по всему телу), - при свете дня всё не так уж и плохо, правда?
Лизи берёт его руку, подносит ладонь к глазам, словно собирается предсказать судьбу, и смотрит, пока он не отдёргивает руку, говоря, что бекон сгорит, если его не перевернуть. Она не удивлена, не потрясена; должно быть, эти эмоции приберегаются для тёмных ночей и тёмных уголков памяти, а не для солнечного субботнего утра, когда старенький «филко» на подоконнике транслирует какую-то весёленькую песенку. Не удивлена, не потрясена… но в недоумении. Думает лишь об одном: порезы выглядели куда более ужасными, чем были на самом деле. И она просто запаниковала. Потому что эти раны, конечно же, не царапины, но далеко не столь серьёзны, как ей казалось. Кровь в них не просто свернулась, порезы уже начали затягиваться. Если бы вчера она привезла его в отделение неотложной помощи Дерри-Хоум, там их, возможно, не приняли бы с такой ерундой.
Все Лэндоны поправляются очень быстро. По-другому нам нельзя.
Тем временем Скотт вилкой перебрасывает хрустящий бекон со сковороды на двойной слой бумажных полотенец. С точки зрения Лизи, он, возможно, хороший писатель, но повар точно преотличный. Если уж берётся за готовку. Впрочем, ему определённо нужны новые трусы. Эти растянуты до неприличия, обвисли, и эластичная лента на поясе вот-вот оторвётся. Придётся ей заняться покупкой ему новых трусов, когда пришлют тот самый королевский чек, о котором он упоминал, но, разумеется, думает она не о нижнем бельё, это как раз неактуально. Её разум пытается сравнить увиденное этой ночью (эти глубокие, вызывающие тошноту рыбьи жабры, розовизну, переходящую на дне ран в печёночно-красное) и то, что ей продемонстрировали утром. Эту разницу между простыми порезами и глубокими ранами, и неужели она действительно думает, что на ком-либо раны могут заживать так быстро, если оставить в стороне библейские истории? Действительно думает? Он же пробил рукой не оконное стекло, а стеклянную панель теплицы. И теперь они должны что-то с этим сделать, Скотту нужно…
— Лизи?
Оторвавшись от своих мыслей, она видит, что сидит за кухонным столом, нервно зажав подол футболки между бёдрами.
— Что?
— Одно яйцо или два? — Она задумывается.
— Два. Пожалуй.
— Глазунью или болтушку?
— Глазунью.
— Мы поженимся? — Он спрашивает тем же тоном, разбивая яйца над сковородой.
Она улыбается — не обыденному тону, а краткости фразы, которую он без труда мог бы расцветить и удлинить, а потом осознаёт, что не удивлена… Она этого ожидала — возвращения к пройденному. И, должно быть, каким-то уголком сознания думала над этим предложением, даже когда спала.
— Ты уверен? — спрашивает она.
— На все сто. А что думаешь ты, любимая?
— Любимая думает, что идея стоящая.
— Хорошо, — кивает он. — Это хорошо. — После паузы добавляет: — Спасибо тебе.
Минуту или две оба молчат. Стоящий на подоконнике «филко» транслирует музыку, которую папаня Дебушер никогда бы не стал слушать. На сковородке скворчит яичница. Лизи голодна. И счастлива.
— Осенью, — говорит она.
Он кивает, тянется за тарелкой.
— Хорошо. Октябрь?
— Рановато, наверное. Скажем, где-нибудь на День благодарения. Тебе яйца остались?
— Одно. Я больше и не хочу.
— Я не выйду за тебя замуж, если ты не купишь новые трусы. — Он не смеётся.
— Тогда это и будет моей первой покупкой.
Он ставит перед ней тарелку. Яичница с беконом. Она так голодна. Начинает есть, а он разбивает над сковородой последнее яйцо.
— Лиза Лэндон, — говорит он. — Что скажешь?
— Я думаю, звучит неплохо. Это… как это называется, когда слова начинаются с одной буквы?
— Аллитерация.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
