И снова таинственный свет вспыхнул в его глазах: Дэниэлу пришлось наклониться поближе, чтобы разобрать слова избитого. — Ни одна женщина никогда прежде не владела мною…
Харли наклонил голову набок, рассматривая мужчину, лежащего перед ним. На какой-то миг он даже засомневался, правильно ли поступает.
Дэниэл все-таки надеялся, что не сбивает Мередит с пути. Он облизал губы и проговорил:
— Девлин, когда твоя спина заживет, начнешь работать в доме.
— Что?!
Он ожидал мести, жестокого наказания, а вместо этого его возвышают до положения слуги в самом доме.
— Я по-прежнему хочу, чтобы ты принял участие в скачках на Акробате, поэтому продолжай тренировать его, но, за исключением этого, твои способности пропадают здесь впустую. У тебя ведь хорошее образование. Мне хотелось бы, чтобы ты занялся счетами плантации. Как, по-твоему, сможешь?
— Э… Думаю, да, — запинаясь, промямлил пораженный Девлин.
— Хорошо. Значит, как только поправишься, жду тебя в кабинете. — Харли встал. — Я пришлю девушку обратно. Всего хорошего.
— До свидания.
Джереми растерянно посмотрел вслед уходящему Дэниэлу, все еще пораженный его предложением.
Следующие несколько дней Мередит находилась в подавленном состоянии. Она не приближалась к зданию конюшни, лишь передала лекарство для Джереми и объяснила, как им пользоваться, пока раны не заживут. Служанка удивленно посмотрела на свою госпожу, но сделала все должным образом. Когда она вернулась от Девлина, Уитни подробно расспросила ее о состоянии избитого. Бетси даже заинтересовалась, почему Мередит не пошла к Джереми сама, но спросить побоялась.
Хотя Уитни и выпытывала подробности у служанки, с Лидией она на эту тему не разговаривала. Когда-то они считались подругами, но теперь напряженная сдержанность лежала между ними. Стоило только женщинам остаться наедине, как молчание просто оглушало их. Они нарушали его лишь неуклюжими, поверхностными фразами о погоде и домашних делах.
Мередит радовалась, что у нее скопилось много работы, которая занимала и отвлекала ее. Наступило время ежегодного приготовления свечей, которое проводилось при наступлении относительных холодов, чтобы отлитые изделия не таяли. Лавровые ягоды кипятились в больших чанах на улице, и воздух наполнялся их сладким ароматом. Женщины снимали образовывавшийся сверху жир, собирали и давали ему возможность застыть, а затем снова растапливали над огнем и очищали. Лавровые свечи предпочитались таким же светочам, но только изготовленным из животного жира, ибо горели медленнее и не таяли сами по себе в летнюю жару, не говоря уже о приятном запахе. Котлы наполнялись жиром и водой, снова кипятились до образования жидкой консистенции. Работники относили емкости под навес в тени деревьев. Там полученную массу выливали в формы, а оставляли застывать.
Небольшое количество ценных восковых свечек изготавливалось из воска, добытого из пчелиных ульев плантации. Множество свечей делалось из животного жира и использовалось на кухне и в других местах, куда не так уж часто заглядывали господа. Еще из него отливали свечи с фитилем из сердцевины ситника. Такие использовались как дешевый источник света в хижинах рабов.
Когда разлитая масса охлаждалась, готовые изделия укладывали в специальные коробки с перегородками; их накрывали и ставили на хранение в глубокую темную кладовую под лестницей. Таким образом готовые свечи сохранялись в течение длительного времени и использовались, начиная с зимы и до следующего лета.
После «свечного бума», не успев даже передохнуть, приступали к убою свиней. Это тоже делалось в прохладную погоду.
Далеко позади дома, чтобы запахи не проникали в здание, несколько мужчин резали животных и подтаскивали туши к большому костру. С помощью крепления, прилаженного к треножнику, убитого поросенка привязывали к веревке, свободно проходившей через блок и прикрепленной к упряжи мула; когда тот отходил, туша приподнималась в воздух, а затем опускалась в огромный чан над огнем, где ошпаривалась и оскабливалась. После этого мужчины потрошили свинью, отрезали голову, разрубали пополам и несли в кухню. Где готовили мясо.
Использовались все части свиной туши. Жир измельчали и перетапливали. Заднюю часть .резали на куски, посыпали приправами, набивали полученной массой кишки и помещали в коптильню, где медленно закапчивали. Окорока, лопатки и бока укладывали в большие бочки с рассолом и позднее тоже относили на коптильню. Даже ливер варили и измельчали, чтобы добавлять его в блюда из кукурузной муки с кореньями.
Хотя Мередит и не принимала непосредственного участия в изготовлении свечей или в заготовке мяса на зиму, она руководила этими процессами и вела учет количества готовых изделий для освещения дома и общего веса забитых свиней. К тому же, поскольку уборка урожая закончилась, и рис начали медленно очищать вручную, Уитни приходилось записывать обработанные баррели зерна, выращенного на плантации. Кроме того, она контролировала отправку риса агенту Дэниэла в Лондоне и продажу купцам Чарлстона. Точно такой же учет велся и по индиго.
Работа отвлекала ее от происшедшего с Девлином, не давала скучать по ежедневным — ставшим уже привычными — верховым прогулкам. Однако как-то раз, когда Мередит сидела в кабинете, внося цифры в гроссбух, ее уединение нарушили.
Послышался громкий стук, и в дверном проеме показался Джереми Девлин. Несколько долгих секунд она растерянно молчала, уставившись на него. Совершенно бессознательно ее мозг отметил, что он одет в бриджи, чулки и туфли ее отца. Брюки оказались немного тесноваты, но смотрелся Девлин в них более естественно. Очевидно, рубашки и сюртуки, отданные ему, были слишком узкими для его мощной груди, ибо на Джереми красовалась все та же груботканая рубаха, которую сшила одна из служанок. Рукава наряда портниха сделала широкими и собранными на запястьях; вырез глубок, чтобы надевать одеяние через голову, без пуговиц, поэтому открывалась добрая часть груди. Мередит ясно видела мускулистое тело Девлина и покрывающие его рыжевато-золотистые волоски. В животе Уитни затрепетали сотни крошечных бабочек, но она сказала себе, что сие просто от неожиданности.
Мередит не знала, о чем говорить, и понимала, что должна извиниться, но никак не могла заставить себя так покорно разговаривать с этим человеком. Короткая связь, возникшая между ними во время верховых прогулок, исчезла. Угнетающее чувство вины сковывало язык и напрягало тело, но смущение удерживало от признания собственной вины. Джереми, похоже, не испытывал никакой растерянности. Он вошел, окинул взглядом комнату, отмечая все детали обстановки.
