изменить.
Он усмехается, целуя меня снова, прежде чем отстраниться и нахмурившись посмотреть на часы.
— Но да. Ужин в семь. Это придаст всему ощущение нормальности. Мы не позволим страху диктовать...
— Ноэль? — Я пожимаю плечами, криво улыбаясь, когда он приподнимает бровь. — Посмотри, с кем ты говоришь.
После потрясающего ужина Ноэль отпускает остальной небольшой домашний персонал. И дом остается только наш.
Он берет два бокала, штопор и бутылку бургундского, выпущенную еще до моего рождения. С моей рукой в своей свободной он ведет меня из столовой на обширную, великолепную веранду, с которой открывается вид на бассейн и виноградники.
Мы оба сидим в роскошных креслах-качалках рядом друг с другом, наблюдая за закатом над холмами южной Франции. И, несмотря на всё происходящее, когда я вдыхаю, я вдыхаю чувство покоя.
Ноэль разливает нам обоим по бокалу, звенит своим о мой, пока мы сидим и смотрим, как садится солнце.
— Мы здесь в безопасности, знаешь, — тихо рычит он. — Здесь больше охранников, чем даже видно, патрулирующих периметр, и у меня есть друзья в... — его лоб хмурится. — Не совсем респектабельных кругах, которые держат ухо востро на предмет всего, что может идти в нашу сторону.
Он тонко улыбается, поворачиваясь ко мне.
— Тебе не нужно волноваться.
— Я не волнуюсь.
— Что бы тебе ни понадобилось...
— Я знаю.
Я улыбаюсь ему, закусывая губу.
— Ты очень хорошо обо мне заботишься.
Что-то темнеет в его глазах, когда он хмурится, отводя взгляд.
— Я имею это в виду как комплимент, знаешь.
Он кивает.
— Я знаю. Просто хорошо заботиться о тебе — это то, чем я должен был заниматься гораздо, гораздо дольше, чем занимался.
Он хмурится, снова переводя свой пронзительный взгляд на мои глаза.
— Я был... плохо приспособлен для того, чтобы быть тем, кто тебе нужен тогда, — бормочет он.
— Как фигура отца?
Его нос морщится. И мой тоже. Я кривлюсь.
— Ладно, как насчет того, что я никогда больше не назову тебя так?
— Пожалуйста, не надо, — стонет он.
Я хихикаю, тянусь и сжимаю его руку своей.
— Я не... — он хмурится. — Я не уверен, что я так устроен, если честно.
— Как устроен?
Его глаза встречаются с моими, ищут что-то, когда его челюсть сжимается.
— Для отцовства.
Я выдыхаю, словно задерживала дыхание.
— Ну слава богу, потому что я не хочу детей.
Я замираю, как только слова срываются с моих губ. Я глотаю, жар поднимается к щекам, когда я медленно поворачиваюсь. Наши глаза встречаются, прежде чем я отвожу свой взгляд пиная и крича.
— Я... я не хотела этим намекать...
— Ты можешь намекать на всё, что хочешь, Элла, — тихо рычит он.
— Нет, я просто имею в виду... тьфу.
Я закатываю глаза, теряя слова, которые пытаюсь сказать.
— Просто забудь.
— Я бы предпочел не забывать.
Я глотаю, когда он горячо смотрит на меня.
— Мне нравится, что есть мы, — бормочет он.
Мое лицо покалывает.
— Мне тоже.
Он криво улыбается, поворачиваясь ко мне. Я отпиваю глоток роскошного вина, а затем выпускаю воздух через губы.
— Я просто не хочу быть матерью. Я... не знаю. Я, наверное, тоже так не устроена. Крутая тетя, может быть? За исключением того, что я единственный ребенок.
— О, не считая твоих дорогих сводных сестер?
Я хмурюсь, когда он ухмыляется мне.
— Э-э, нет.
Ноэль улыбается, отворачиваясь.
— Они не такие плохие, как ты... — он хмурится. — Ладно, Кора именно такая плохая, как ты думаешь.
— Ты знаешь, что это она обманом заставила меня съесть тот брауни с травкой, да?
Его лицо мрачнеет.
— Знаю. Сначала не знал. Я верил... — он качает головой.
— Что я украла его из ее комнаты.
Он кивает.
— Извини.
— Я прощаю тебя.
Он поворачивается обратно, кривая улыбка на его точеной челюсти.
— Не знаю, заслуживаю ли я твоего прощения, малыш.
— А я заслуживаю твоего?
— Да.
Я пожимаю плечами.
— Что ж, боюсь, всё или ничего.
Ноэль ухмыляется, поднимает мою руку в своей к губам и целует ее тыльную сторону.
— Подруга Коры — Падма Деви. Она со слезами рассказала мне об этом, когда вам всем было шестнадцать. Я твердо намеревался вытащить Кору из той шикарной частной школы, где она училась, и проучить ее. Но она сослалась на пункт об эмансипации несовершеннолетних в своем трасте.
Я пожимаю плечами.
— Эх, я тоже прощаю ее.
Его брови хмурятся.
— Правда?
— Нет.
Ноэль мрачно усмехается.
— Наоми не такая плохая, как ты думаешь. Она колючая, и она... тщеславная. Раненая; не знаю.
Он тяжело вздыхает.
— Еще одно доказательство того, что у меня не должно быть права голоса или участия в воспитании детей.
— Серьезно. Не думаю, что ты хоть раз дарил мне подарок на день рождения.
Он усмехается.
— Как насчет экстравагантного уединения в роскошном французском поместье в винном краю?
— Это начало.
Я закусываю губу, внезапно свешивая ноги со стула и вставая. Я теряю туфли, подходя к его стулу; отпиваю вино, опускаясь к нему на колени, мои ноги по обе стороны от его бедер.
— Сколько им было, когда вы поженились? Коре и Наоми, я имею в виду.
Его глаза темнеют, когда он изучают мои.
— Нам не нужно говорить об этом.
Я пожимаю плечами.
— Мне просто любопытно.
Он смотрит на меня.
— Коре было семь. Наоми было десять.
— Ты ладил с ними?
— Если ты ищешь сравнительный анализ между той домашней жизнью и той, что была у нас, — вздыхает он. — Не надо. Это были разные обстоятельства, Элла.
Я глотаю, яма грызет мой живот.
— Потому что ты собирался жениться на моей матери, чтобы исполнить обещание моему отцу. А на их — женился по любви.
Что-то вонзается в меня, когда я говорю это. Он хмурится, отворачиваясь.
— Черт, — бормочу я. — Прости. Я... не имею права поднимать эту...
— Я говорил себе некоторое время, что любил, — бормочет он.
Мои глаза мечутся обратно к его.
— Что ты...
— Любил Матильду.
Комок образуется в моем горле.
— Нет, — мягко говорит он. — И мне жаль. Но... — он качает головой. — Сомневаюсь, что она когда-либо любила меня.
Я хмурюсь.
— Тогда...
— Зачем мы поженились?
Он закатывает глаза.
— Потому что мы были молоды и импульсивны, и срывали зло на разных вещах. Матильду только что бросил ее муж Пол, который сбежал с женой Оливера, Ванессой.
Я знаю, что слышала эту историю раньше. Но это все еще звучит так ужасно, даже если у меня есть это... что-то вроде неприязни к женщине, которая когда-то была замужем за Ноэлем.
Ревность?
Я дрожу.
— Она хотела стабильности
