поэтому я так и не понял, за что я себя наказываю.
Возможно, за смерть моих друзей на Подземных испытаниях. За отсутствие доверия и веры во что-либо. За то, как нас постоянно посылают тушить людей, как пламя свечей.
Я думаю, я наношу себе шрамы просто потому, что мне это нравится.
Хотя чувство одиночества, которое зарывается в моей груди, кажется, становится только глубже. Я не могу заполнить его болью вечно.
Иногда я задаюсь вопросом, не единственная ли часть меня, которая действительно пуленепробиваемая, — это моя порочная душа.
Глава 17
Брайар
Роман рассказывает мне фрагменты своего прошлого несколько часов после того, как мы вытерлись после душа и легли в постель. Очевидно, он упускает много деталей, но это заставляет меня видеть его по-другому. С большей симпатией. Не то чтобы это оправдывает ужасные вещи, которые он сделал, но я могу понять, почему он так себя ведёт.
Насколько я понимаю, он делал ужасные вещи, чтобы остаться в Тёмных силах. Похоже, у него не было особого выбора. Он не объяснял подробно, что влекла за собой учебка, но ясно, что это серия испытаний, которые лишь немногие переживают.
Никто не должен проходить через то, через что прошёл он.
— Твоя очередь, — бормочет он, проводя пальцем по шраму на моём предплечье. — Кто тебе это сделал? — Брови Романа хмурятся с печалью, и его взгляд возвращается к моему лицу.
Я проглатываю комок в горле. — Мой бывший.
Его глаза темнеют, и он сжимает челюсть. — Что?
Я отвожу взгляд и киваю. — Он… Он пытался меня убить. — Жалкий, тревожный смешок срывается с моих губ. — Он подошёл так близко, что действительно подумал, что убил, и по незнанию похоронил меня заживо.
Лицо Романа искажается от боли. Он несколько раз открывает рот, чтобы что-то сказать, но каждый раз закрывает его, затем качает головой и притягивает меня к своей груди, обнимая меня так, как мне не хватало месяцами.
Мы остаёмся в таком положении несколько мгновений, прежде чем я отстраняюсь и смотрю на него. Мы лежим лицом друг к другу с сонными выражениями.
Я касаюсь его лба и шепчу:
— Здесь действительно металлическая сетка? Не видно ничего, кроме шрама. Обычная плоть. — Трудно поверить, и если бы я не видела металл в его плечевой ране своими глазами, я бы, вероятно, не поверила ему.
Его глаза полуоткрыты, такие же усталые, как и мои.
— Да, она тонкая, как несколько листов бумаги, и гибкая, как кольчуга. При ударе она сцепляется и сжимается, что позволяет остановить оружие. Круто, да? — Ухмылка Романа грустнее, чем он, наверное, понимает.
Мои губы сжимаются, и я стараюсь не показывать эмоций в голосе.
— Поэтому ты не мог двигаться после того, как в тебя выстрелили на озере? Твоё плечо свело? — шепчу я.
Он качает головой.
— Нет, не должно обездвиживать меня так. Но, как и у всех экспериментов, есть недостатки и слабые места. Моё слабое место — плечо.
— Это ужасно, — говорю я, и моё сердце ноет.
Его тело напрягается от моих слов, и он смотрит на меня так, будто я только что ударила его ножом. Он быстро приходит в себя, моргая, и в ту долю секунды, когда его маска спала.
— Я не имела в виду… — пытаюсь объяснить я, но он перебивает меня.
— Как и секс. — Он сверкает на меня взглядом и садится, позволяя одеялу стечь до пояса.
Он знает, что сказать, чтобы быть мудаком. Мне не должно быть дела до его слов, потому что в глубине души я хочу верить, что он делает это только для того, чтобы защитить себя, но это было довольно жестоко.
Я выскальзываю из кровати в одних трусиках и лифчике и тянусь за своими спортивными штанами.
— Пошёл ты, Роман.
Его рука обхватывает мою, прежде чем я успеваю натянуть штаны.
Я бросаю на него убийственный взгляд, но в его глазах извинение.
— Я не хотел этого говорить.
Моя грудь сжимается от его признания.
— Тогда какого чёрта ты это сказал?
Он замирает и качает головой.
— Не знаю. Просто… — Его лицо искажается, и он заставляет себя посмотреть на свою руку, всё ещё сжимающую мою. — Просто, пожалуйста, не уходи. — Его голос всё ещё хриплый после нашего побега на озере прошлой ночью. И я слишком устала, чтобы разбираться со всем этим.
— Ладно, но я ложусь спать. — Я забираюсь обратно под одеяло. Он притягивает меня к своей груди, и будь оно неладно, если от этого у меня не начинает трепетать сердце. Я не могу сдержать улыбку, расползающуюся по моим губам, когда тепло танцует между нами. Прошло так много времени с тех пор, как меня так обнимали.
Я закрываю глаза и представляю, что это кто угодно, но не Роман, но забавно то, что никто, кого я представляю на его месте, не делает мою грудь такой тяжёлой, как он.
Гейл и Тейлор устанавливают несколько стеклянных бутылок примерно в пятидесяти футах от того места, где стоим мы с Джоном.
Они, кажется, считают необходимым, чтобы я научилась защищать себя на случай, если мы разлучимся. Должно быть, у отряда был серьёзный разговор прошлой ночью, после того как Роман выскользнул из моей постели. Они не слишком много меня расспрашивают, что заставляет меня думать, что они знают гораздо больше, чем показывают. Могли ли они уже знать о флешке? У меня волосы встают дыбом. Может, мне стоит признаться и рассказать им.
Я спала как убитая, так что сегодня чувствую себя отлично. За вычетом того, что дом кишит мужчинами. Они съели всю еду и выпили весь кофе, который у меня был. Бенсен пообещал, что они купят больше сегодня вечером.
Эта мысль заставляет меня улыбнуться. Прошёл всего день, но меня больше не мучает острая необходимость уехать и продолжать бежать от своего прошлого. Как ни странно, когда они говорят мне, что они в этой гребаной подпольной операции, мои несчастья кажутся не такими уж плохими. Не то чтобы я должна сравнивать наши обстоятельства, но я ничего не могу с собой поделать.
Я знаю, что вероятность того, что Каллум узнает, что я на самом деле не умерла, ничтожно мала, но беспокойство — это семя, которое не перестаёт расти. Поэтому я рада, что они учат меня самообороне, это заставляет чувствовать себя немного увереннее в своей способности защитить себя.
— Чему улыбаешься? — жёстко спрашивает Роман. Его руки были плотно скрещены с тех
