надеюсь, ваши возражения преодолимы. Я не могу удержаться от мысли, что та, которая создана для украшения мира, не должна прожить жизнь в уединении.
Конечно же, сэр Джон Белмонт (каким бы негодяем он ни был), увидев свою наделенную многими достоинствами дочь, с гордостью признал бы ее и охотно сделал бы ее своей наследницей. В столице ее встретили с таким восхищением, пусть и вызванным лишь ее внешними достоинствами, что миссис Мирван уверяет меня, будто Эвелина могла бы получить самые блестящие предложения руки и сердца, не будь ее происхождение окружено тайной. Ведь моей дочери известно, как старательно, хоть и тщетно, некоторые джентльмены пытались разузнать о происхождении вашей воспитанницы.
Разве это правильно, мой дорогой сэр, что подающая такие надежды юная девушка должна быть лишена состояния и высокого положения, которые причитаются ей по закону – не вы ли подготовили ее к тому, чтобы она достойно ими воспользовалась? Презирать богатство – это, конечно, философский подход, но распоряжаться им во благо ближним куда важнее для человечества.
Возможно, через несколько лет или даже гораздо раньше план мадам Дюваль может стать неосуществимым. Хотя сэр Джон и молод, он ведет слишком разгульную жизнь, чтобы прожить долго. А когда будет слишком поздно, мы, вероятно, пожалеем, что ничего вовремя не предприняли. Ведь после его смерти будет почти невозможно что-либо доказать его наследникам и душеприказчикам.
Простите мне мою настойчивость, но ваша очаровательная воспитанница стала мне так дорога, что я не могу остаться равнодушной в вопросе, столь важном для ее будущего.
Прощайте, мой дорогой сэр, ответьте мне поскорее на это увещевание.
Остаюсь и т. д.,
ваша М. Говард
Письмо XXVIII
Мистер Вилларс – к леди Говард. Берри-Хилл, 2 мая
Ваше письмо, сударыня, стало для меня источником тревоги, и я смотрю в будущее с ужасом, не смея надеяться, что источник этот иссякнет. Я не хотел бы оспаривать мнение вашей светлости, да и не могу этого сделать иначе, как прибегнув к доводам, подобающим скорее затворнику, не знающему жизни вне стен своей кельи, нежели человеку, подходящему на роль опекуна (в наш век!) для юной и наделенной всеми достоинствами девицы. И все же, раз вы ко мне обратились, мне следует объясниться и постараться обосновать мотивы, которыми я до сих пор руководствовался.
Мать этой милой девочки – которую погубили ее собственная неосмотрительность, жестокосердие мадам Дюваль и подлость сэра Джона Белмонта – некогда была любимицей моего сердца, как сейчас ее дочь. Я буду любить, оплакивать и чтить память покойной, пока моя собственная память мне не изменит. В тот роковой день, когда ее нежная душа покинула свое земное пристанище, незадолго до того, как несчастная испустила последний вздох, я торжественно поклялся, что ее дитя, если оно выживет, не будет знать иного отца и покровителя, кроме меня или ее законного мужа.
Вы, разумеется, не думаете, сударыня, что мне было трудно придерживаться этого обещания и не выдвигать никаких требований к сэру Джону Белмонту. Как мог я по-отечески любить бедняжку и при этом не испытывать отвращения к ее погубителю? Разве мог я отдать в руки того, кто так низко предал свою жену, беспомощного и невинного ребенка, который, родившись при таких несчастливых обстоятельствах, заслуживал самого нежного сочувствия?
На протяжении многих лет при одном только упоминании имени этого человека я почти забывал о христианских чувствах и едва сдерживался, чтобы не возненавидеть его. И все же я не стремился и не хотел лишать сэра Джона Белмонта дочери, если бы он только с раскаянием или хотя бы из гуманности попытался стать менее недостойным такого благословения. Однако сэру Джону неведомы родительские чувства, и он с жестоким равнодушием ни разу даже не поинтересовался о том, жива ли бедная сирота, хотя плачевное положение его погубленной жены было ему слишком хорошо известно.
Вы спрашиваете, каковы мои намерения. Должен признать, они таковы, что едва ли встретят одобрение вашей светлости. Ведь хотя я иногда и подумывал представить Эвелину ее отцу и потребовать того, что ей причитается по закону, я все же считал такой шаг унизительным и одновременно боялся его. Унизительно было бы столкнуться с отказом, но при этом я боялся, как бы сэр Джон не согласился!
Леди Белмонт, будучи твердо уверена, что скоро умрет, часто и настоятельно просила меня, если родится девочка, не оставлять сиротку на попечение человека настолько неподходящего, чтобы заниматься ее воспитанием. Она умоляла, в случае если отец настоятельно потребовал бы отдать ребенка ему, увезти девочку за границу и надежно спрятать ее от сэра Джона, пока его чувства и поведение не переменятся настолько, чтобы ему можно было доверить дочь. Она часто повторяла: «Если бедная малютка хоть в чем-то будет похожа на свою мать по характеру, то под вашей защитой она ни в чем не будет нуждаться». Увы! Сама она, едва покинув мой дом, немедленно оказалась ввергнута в пучину несчастий, поглотившую ее душевный покой, репутацию и жизнь.
Пока Эвелина была ребенком, я строил тысячу планов, чтобы защитить ее законные права, но тысячу раз отвергал их. Я разрывался между желанием восстановить справедливость и пониманием, что, наделив девочку состоянием, я подверг бы опасности ее душу. Однако, когда начал складываться ее характер и проявились ее склонности, мои сомнения развеялись. Мой путь показался менее тернистым и запутанным, я думал, что смогу отличить верную тропу от ложной. Когда я наблюдал за безыскусной искренностью и простотой Эвелины, когда я видел, что это бесхитростное и невинное создание почитает весь мир вокруг таким же безгрешным и бескорыстным, как и она сама, а ее сердце открыто для любви, сострадания и искусства, – тогда я польстил себе, решив, что следуя своему собственному желанию, я тем самым обеспечиваю ее благополучие. Ведь допустить, чтобы она подверглась многим неизбежным опасностям, оказавшись под кровом беспринципного распутника – совсем одна, без опеки матери или другой благоразумной здравомыслящей женщины, – это все равно что своими руками средь бела дня толкнуть ее в пропасть. Поэтому мой план заключался не только в том, чтобы воспитывать и любить Эвелину, как свою собственную дочь, но и завещать ей свое небольшое состояние и вверить ее какому-нибудь достойному человеку, с которым она смогла бы прожить жизнь в мире, покое и радости, не запятнав себя пороком, глупостью или тщеславием.
Но довольно о прошлом. Таковы были мотивы, которыми я руководствовался, и я надеюсь, что они не только объяснят, но и оправдают мое
