недели. О сэр, в каком смятении и тревоге я буду его ожидать! От него зависит вся моя будущая жизнь. Я так волнуюсь, неизвестность так мучительна, что я не могу успокоиться ни на секунду и подумать о чем-либо другом.
Даже будучи глубоко заинтересована в происходящем, я все же искренне жалею, что план мадам Дюваль вообще был предложен. Полагаю, дело никак не может разрешиться благоприятно для меня: ведь я либо буду вырвана из рук моего более чем отца, либо же окончательно удостоверюсь, к горю своему, что жестоко отвергнута тем, кто имеет природное право на это милое сердцу именование. Когда я пишу, произношу или вспоминаю это слово – отец! – оно переполняет мою душу дочерней нежностью.
Все здесь бесконечно обсуждают эту злополучную тему. Капитан Мирван и мадам Дюваль, как обычно, постоянно ссорятся. Но я настолько погружена в свои собственные размышления, что их даже не слышу. Мое воображение постоянно рисует мне разные сцены. Вот меня обнимает добрый и раскаявшийся родитель, прижимает к сердцу, от которого я прежде была отторгнута, и молит через меня о прощении и примирении мою покойную мать! А вот он смотрит на меня с отвращением, видит во мне живое воплощение загубленной святой и отталкивает с ужасом! Но я не буду беспокоить вас больными порождениями моей фантазии. Я постараюсь взять себя в руки и воздержаться от писем, пока моя тревога хоть немного не уймется.
Да хранит вас Бог, мой дражайший сэр, да продлит Он годы вашей жизни, дабы благословение ваше еще долго пребывало с благодарной Эвелиной.
Письмо XXXI
Леди Говард – к сэру Джону Белмонту, баронету. Говард-Гроув, 5 мая
Сэр, вы, разумеется, удивитесь, спустя так много времени получив письмо от той, кто имела честь быть знакомой с вами столь недолго. Однако я вынуждена была допустить эту вольность по причине такого деликатного свойства, что, начни я извиняться за свою назойливость, боюсь, мое письмо оказалось бы слишком длинным и подвергло бы испытанию ваше терпение.
Вы, вероятно, уже догадываетесь, какую тему я намереваюсь затронуть. Вы хорошо знали, какое уважение я неизменно питала к мистеру Эвелину и его любезной дочери, посему все то, что касается их семьи и памяти о них, не оставляет меня равнодушной.
Должна признаться, меня несколько огорчает, что я вынуждена начать письмо в такой манере, и все же, полагаю, в подобных делах прямота – лучшее средство для того, чтобы все стороны поняли друг друга. Я не буду мучить ни вас, ни себя излишними формальностями, но сразу же перейду к сути.
Полагаю, сэр, нет нужды сообщать вам, что ваше дитя по-прежнему проживает в Дорсетшире под опекой преподобного мистера Вилларса, в чьем доме она родилась. Хотя ни он, ни я никогда не слышали о том, чтобы вы интересовались своей дочерью, я все же не могу поверить, что вы о ней ни разу не справлялись. Поэтому мне остается лишь сказать, что ваша дочь уже выросла, она была воспитана со всей возможной заботой, и воспитана превосходно. Сейчас она в высшей степени достойная, образованная и любезная молодая леди.
Какой бы вы ни представляли себе ее дальнейшую судьбу, вам, как ее отцу, пора огласить свою волю. Все ею восхищаются, и, не сомневаюсь, многие будут претендовать на ее руку. Посему подобает, чтобы ее виды на будущее и ваши намерения по отношению к ней были озвучены.
Поверьте мне, сэр, она в полной мере заслуживает вашего внимания и уважения. Увидев ее и узнав ее ближе, вы не смогли бы не преисполниться нежных чувств, присущих такому близкому родству. Девушка является очаровательной копией своей прекрасной матери. Простите, сэр, что я взяла на себя смелость упомянуть эту несчастную леди, но, думаю, мне пристало ныне продемонстрировать уважение, которое я к ней испытывала. Посему не обижайтесь на мою вольность, если я скажу, что память этой достойной леди была слишком долго запятнана клеветой. Пришло время восстановить ее репутацию! Разве можно выбрать для этого более подобающий способ, чем открыто признать свое дитя, дочь покойной леди Белмонт, на радость ее друзьям?
Почтенный священник, который заботился о ее воспитании, заслуживает вашей огромной благодарности за неустанные труды и заботу, которой он окружил свою подопечную. Ей крайне повезло, что она обрела в его лице такого друга и защитника: более достойного человека, чей характер был бы так близок к совершенству, не найти.
Позвольте заверить вас, сэр, что ваша дочь воздаст вам сполна за доброту и сердечное расположение, которыми вы в дальнейшем, возможно, ее одарите; воздаст безмятежным счастьем, которое вы всенепременно обретете в ее любви и послушании. Заветное желание ее сердца – быть признанной своим отцом, и, не сомневаюсь, она приложит все усилия, чтобы заслужить ваше одобрение.
Боюсь, вы сочтете это послание дерзостью, но я уповаю, что мои добрые намерения меня оправдывают. Остаюсь вашей покорнейшей слугой,
М. Говард
Книга II
Письмо I
Эвелина – к преподобному мистеру Вилларсу. Говард-Гроув, Кент, 10 мая
Сегодня все в доме оживилось из-за приезда лондонского гостя. Мне было совершенно необходимо скрыть свою тревогу, я взяла себя в руки и, кажется, действительно преуспела. По крайней мере, мои мысли уже не были полностью заняты единственной всепоглощающей темой, как в последнее время.
Утром мы с мисс Мирван прогуливались по тропинке где-то в миле от Говард-Гроув, когда услышали топот копыт. Тропинка была узкая, и мы повернули было назад, но остановились, услышав знакомый голос:
– Прошу, леди, не бойтесь, я возьму лошадь под уздцы.
Мы обернулись и увидели сэра Клемента Уиллоби. Он спешился и, подойдя с поводом в руке, тут же признал нас.
– Боже правый! – вскричал он с присущей ему живостью. – Неужто я вижу мисс Энвилл? И вас, мисс Мирван?
Он немедленно препоручил лошадь слуге, а затем расцеловал нам руки и наговорил тысячу любезностей: что ему, дескать, невероятно повезло встретить нас, и что мы выглядим еще краше прежнего, и что деревня совершенно очаровательна, раз ее населяют подобные сельские богини.
– Город, дорогие дамы, зачах с момента вашего отъезда, или, по меньшей мере, зачах я, да настолько, что стал абсолютно равнодушен ко всем столичным развлечениям. Лишь свежий ветерок, такой, каким я наслаждаюсь сейчас, пробуждает меня к жизни, придает сил, бодрит дух! Никогда прежде деревня не казалась мне столь восхитительной!
– Разве не все еще разъехались из Лондона, сэр? – спросила мисс Мирван.
– Мне стыдно признаться
