зеленой травы и рева океана я беру тебя, Эль Моро, себе. Ведьмой или француженкой, женщиной в красном платье, которую я люблю. Которая, надеюсь, делает меня хоть чуточку умнее.
Завороженно Элоди провожала взглядом, как он примеряет ободок колечка на каждый из пальцев по очереди и останавливается на том самом, безымянном. Проскочило, как влитое, хоть и с трудом проделось через косточку, но и не потеряется так. Элоди растопырила ладонь, посмотрела на фоне неба. Луч скользнул, и показалось, будто оно засветилось, как прежде — компас.
Что ж, раз так — все по правилам.
— У тебя есть при себе скальпель? — поинтересовалась она в ответ, наклоняясь вытаскивая из платья упорно торчащую нить.
Доктор озадачился.
— Что?
Элоди взялась за пряди за ухом, сплетая в тонкую косичку.
— Ты ведь со своим врачебным саквояжем. Давай сюда.
Косичка была сплетена и перевязана красной нитью еще до того, как он справился. Торжественно отрезана, скручена в браслет и обернута ему на левое запястье.
— Это, конечно, даже не оловянное кольцо, доктор Эдмон Хейл, сасанах и самый лучший человек на моем свете, но единственное и лучшее, что у меня есть моего. В детстве мы плели такие как раз из травы, но этот понадежнее будет. Им я свидетельствую тебе не только мое почтение, но и торжественное обещание стать твоей, раз уж ты готов взять меня себе среди зеленой травы, рева океана, на краю земли, на мосту Дулайна.
— Му! — раздалось за ее спиной.
У серой границы Эдмундовой земли стояла заинтересованная Ромашка и жевала ту самую зеленую траву.
— Мяу, — подтвердил Бесенок, безуспешно пытающийся поймать ее хвост.
Они рассмеялись одновременно, он подхватил ее за талию, поднял к небу, и ведьма раскрыла руки, впервые в своей жизни паря в небе птицей вместе с сердцем и душою. И кружил, кружил, и они смеялись, и болтали обо всякой чепухе и серьезном, и брели, взявшись за руки, прямо в любопытный Дулайн, не опасаясь более ничего, потому что именно так и надо жить, чтобы чувствовать счастье. Даже пусть знаешь, что однажды тьма снова сменит свет.
Они постоянно сменяют друг друга, и что теперь?.. Говорить, идти, держаться за руки, несмотря на страх.
* * *
Он был горд, он был безумен, он был пьян, когда притащил ее, блестящую глазами, через всю пораженную деревню прямо к дверям «Старого Гуса». Случайно ноги принесли сюда. Потому что оба забыли, что делают на этой земле.
Только пришлось вернуться.
На погожий денек у входа пыхтел трубкой старик Лиам в неизменном свитере и… трактирщик Дермот собственной персоной с ногой в лубках на лавке! Кто ему разрешал оставить постель?
— О, сасанах идет, — крикнул Лиам издалека. — Ну, не хворать тебе, вор лошадиный! Все знаю.
Дермот хмыкнул, кивнул Эдмунду. Взгляды мужчин остановились на Элоди и, кажется, только сейчас узнали. А она только поняла, куда они пришли. Да и до Эдмунда дошло, что повозка же не здесь. Только поздно отступать.
— Богиня Эри⁈ — удивился старик Лиам, вскочил даже. — А вы тут… в такой час, как…
Взгляд его, да даже и Дермота, так и косил на их сплетенные меж собой пальцы.
Элоди стиснула его ладонь, вздернула дрожащий подбородок, чтобы ответить, но Эдмунд опередил невесту, потому что кто тут мужчина:
— А мы вот с мудрой Луди решили пожениться. Рад, что тебе лучше, Дерри. Лихорадки нет?
Не отпуская ведьмину руку, шагнул поближе, проверил лоб, пульс, повязки. Одобрительно хмыкнул.
— Эшлин меняла?
Дерни кивнул. Вздернул бровь насмешливо:
— Свадьбу играть в «Старом Гусе» будете?
Элоди смутилась.
— Да какая свадьба⁈ — загремел старик Лиам, а ему вторили заинтересованные лица, стянувшиеся по деревне за их с Эль спинами. — Богине нельзя замуж! Беда будет! Вон уже сколько раненых!
— Богини тоже женщины, — не согласился Эдмунд. — И больше всех заслуживают тепла и счастья. Вот ты, Дерри, разве отправил бы Ифу в богини? А ты, если б у тебя дочка была, Лиам, согласился бы обречь ее на вечное одиночество?
Старик крякнул в кулак. Дерри покачал головой. Люди сзади загудели, зашептались: большинство поддерживали Лиама, единицы — доктора. Впрочем, Эдмунд не собирался устраивать в Дулайне мятеж или обсуждать с ним компромисс. Факт есть факт, и народ может иметь о нем собственное мнение, но смириться с ним придется. Так было всегда и везде. При дворе любой скандал приживался и становился обычным.
— Если же говорить о раненых — так для их добра теперь есть у вас есть доктор. И богиня — его счастливая невеста, так чего вы боитесь? Эль, скальпель, пожалуйста. Посмотрим, как выглядит шов у нашего бравого Дермота. Которому следовало бы лежать в постели, — погрозил доктор Хейл пальцем спокойному трактирщику.
— Так это правда⁈. — выскочила из дверей Мойрин с полотенцем в руках, а за ней и Ифа, и Роб, и даже Эшлин Дерри. — А я тебе, Эшли, говорила, а ты мне — не верила! Ничего мне не привиделось, я никогда не пью так, чтобы не помнить, что было. Наша ведьма выходит замуж⁈.
Напряженная Элоди засмеялась смущенно, показала ей руку с колечком. С зажатым меж пальцев скальпелем.
— Ну… да.
Ифа подбежала вслед за Мойрин рассмотреть оловянный ободок, но ее сердито одернула мать:
— Ифа!
— Но, мама, это ведь любовь, как тетя Мойрин говорила — что доктор расколдовал богиню и…
— Без богини Дулайн ждут беды, — возразила встревоженная Эшлин, прижимая сына к себе за плечо.
И направляя укоризненный взгляд в Элоди как остро заточенную стрелу.
— А как же любовь?.. — остановилась растерянная Ифа на ступеньках.
Но Мойрин уже вертела колечко.
— Эшли, не будь занудой. Дерри, ты хоть ей скажи… Я вас поздравляю, Луди! — совершенно искренне просияла девушка. — Вы прям теперь другая совсем, живая такая.
— Спасибо, Мойрин, — улыбнулась Эль с благодарностью.
Эдмунд потихоньку разрезал бинты на лубках Дермота. Мойрин и Эль болтали о чем-то. Вот и хорошо, подруги ведьме точно нужны. Особенно такие безголовые, как Мойрин с Нижнего Пастбища, что верит в заговоренное молоко и любовь. Впрочем, в любовь он теперь и сам верит.
Коснулся волосяного браслета с красной нитью, и по венам пробежало тепло. Он тоже заговоренный, наверно, как прежде ее компас.
— Сасанах пришел и отнял у нас богиню! — крикнул между тем кто-то
