над головой. Бесенок попытался поймать языком закружившееся в луче солнца перо и звездочки пыли.
— И да, я тоже иногда швыряю вещи… — наморщила носик Элоди и выбежала из комнаты. Бесенок — следом за нею, пытаясь поймать нитку с подола ее красного платья.
Он остался сидеть. Ведьма выглянула из-за притолоки.
— Это помогает.
И подмигнула. Эдмунд покачал головой со смехом. Отвлекся и получил подушкой по голове.
Вот же несносная!
— Элоди Моро, раз ты помнишь все, помнишь ли ты и то, что я не железный? И долго рядом с тобой не выдержу, если ты не согласишься выйти за меня замуж.
Черт, и в самых дурных снах он не представил бы себе, что станет делать предложение руки и сердца, сидя в соломе на каменном полу, едва свалившись с кровати. Но и не жалел, честно говоря. Как можно позволить ведьме уйти?
— А далеко от тебя — тем более. Не хочу.
Она обняла дверной косяк и оперлась о него смятой, расцветшей в идиотски счастливой улыбке щекой. Глянула на него всего на миг, а потом сообщила стене за его спиной, каждым словом заставляя его докторские внутренности петь:
— Я… тоже не выдержу… наверное. Ни одного, ни другого… И тоже не хочу. Хотя и не представляю, как это все… — и снова вернулась глазами к нему: — А так быстро — это нормально? У нас в Тулузе ухаживали хотя бы пару месяцев до свадьбы. А мы сколько знакомы?.. Полторы недели?
Эдмунд хмыкнул и поднялся с пола. Все у них не как у людей. Ну, она же и не человек.
— В Лондоне похоже. Но мы же не в Лондоне и не в Тулузе.
Ведьма кивнула деловито. Провернулась о косяк на эту сторону стены, прислонилась к нему спиной, не отпуская рук.
— Только сначала мне надо распрощаться с дольменом. Чтобы не нести старые долги в новый дом. Я и зашла ведь просто попросить прощения… Ну, за то, что наговорила там, на клифе. Я… хочу стать человеком, Эдмунд… А ты — почему ты «Сны Элоди» перед сном не пьешь? — ткнула пальчиком ему в грудь с расстояния.
Он преодолел это расстояние всего в один шаг. Потому что, если сделал ведьме своего сердца предложение, а ведьма еще и хочет стать человеком, на поцелуй ты точно имеешь право. Целомудренный поцелуй нареченных…
— Потому что Элоди теперь будет спать со мной, а ее действие — получше всякой тимьяновой настойки.
— Но-но, — погрозила она пальчиком, отслоняясь, — Элоди будет спать с тобой только после того, как перестанет быть ведьмой, доктор сасанах!
— Сколько же это времени займет? — недовольно сморщил Эдмунд нос.
Ведьме бы только его помучать, да?..
Она пожала плечами.
— Два-три дня, я думаю… Но поцеловаться мы можем, положено ведь, да? — прикрыла глаза и вытянула губы в трубочку.
Смешная ведьма Элоди. Ну ничего, он тоже может мучить. И просто коснуться распахнутых уст, а не вот это все. Она не сдержала вздох разочарования, когда он остранился и лукаво поинтересовался:
— Овсянка с солью или медом?
— Эдмунд! — топнула Элоди ногой.
— Тогда с медом. Твоим медом, — и, посмеиваясь, он направился к очагу. А Элоди начала зудеть в спину, что котел он дескать довел до жуткого состояния, чистить надо, ай-ай, а еще доктор… А как же зараза?
Кто тут еще зараза.
* * *
Потом они доили Ромашку, баловали Бесенка, играли в догонялки на поле, варили кашу, жевали овсянку, попивали свежий морс и лениво смотрели, как остатки ночного ливня стекают по новенькому стеклу, отражающего новую землю.
Небо тоже стало новым сегодня.
— Раз у нас есть несколько дней, тогда, может… у нас есть время позвать твоего отца? Что думаешь? — вкрадчиво спросил Эдмунд.
Элоди вздрогнула, и ее рука в его ладони — вместе с ней. Она боялась. Но она решила жить. Стать человеком. И прекрасно и сама знала, что помириться с отцом будет правильно.
— Ох… как ты себе это представляешь… — пробормотала растерянно Элоди. — Да и нельзя ему сюда — он ведь француз. А тут Ирландия, сразу заподозрят в заговоре и якобитстве… Эд, — вдруг подняла она полные ужаса глаза цвета туманных мхов, — я же тоже теперь буду француженка, а не ведьма… И документов у меня нет, но для ведьмы это простительно, а для француженки⁈. И сборщик ренты вот-вот приедет, он проверять станет… И… как же я…
Ее затрясло. Эдмунд сжал похолодевшие пальцы, взял в обе ладони, подсел на ее сторону, обнял тепло.
— Ну, не волнуйся, ведьма моя… Что-то придумаем. Что ж ты, без документов плыла в Новый Свет?
Она обиженно фыркнула ему в плечо.
— Было кораблекрушение все же…
Он погладил ее по склоненной голове.
— Но письма Бастьена-то ты взяла.
— Да я их возле сердца носила! — взбеленилась Элоди, сдвигая брови. Вырвалась из объятий, отодвинулась по лавке, скрестила руки на груди, на которой болтался знакомый компас. Правда, больше он светиться не пытался, и правильно — знает, с кем дело имеет. Ведьма же заявила: — Они очень хорошие, между прочим. Бьюсь об заклад — тебе таких не написать.
Пф.
— Хорошо, — согласился Эдмунд без раздумий. — Давай биться. Напишу, и мы сравним — и если мое выйдет не хуже, то ты задержишься на три дня? И после пойдешь на дольмен?
Она даже растерялась. Почесала локоть. Тоже хотела, как бы ни кочевряжилась.
— Я… ну как ты себе представляешь, Эдмунд? Мы же… пришли к обоюдному заключению: оба не железные.
Черт побери. Он и забыл. Но он готов держаться, готов, раз все равно немного подождать только, раз они все равно теперь взяли друг друга себе…
— А мы… к Падди пойдем пациентов проверять. Хочешь? — он подвинулся ближе, взял ее за руку, умоляюще заглянул в глаза. — Прямо сейчас можно пойти. И тори надо придумать, как деревянную ногу сделать. Я не умею. И еще… еще разгадать тайну кристаллов из твоей пещеры. Гнилушки светятся не из-за магии, Элоди. Я хочу показать тебе. На перегонный куб твой еще хочу посмотреть. Мы сможем овсянку каждое утром вместе есть, или я куплю что захочешь, даже если на Полуночном рынке, и я снова проснусь, а ты под боком…
Элоди заливисто рассмеялась, легонько щелкнула его по носу.
