Тех, кто не готов что-то отдать, как она. Так оно и работало. Так оно и было проще. Считать себя просто иной.
И вдруг, нежданно-негаданно — душа вернулась. И оказалась такой, как, видимо, у всех. Элоди перекатила холодный корпус в ладонях. «Бордо, 1656». Ведь правда купила тогда, сразу за письмом Бастьена, где он упомянул, как память, как попытку прикоснуться…
Это было, было настоящее, пусть и несбывшееся и несчастливое.
— Но теперь есть новый человек, который мне дорог, — прошептала она пещере, положила руку на алтарь, задрала лицо к потолку, начинающему слабо мерцать. — Можно… на сей раз я оставлю душу себе? Она нужна, чтобы мы могли с ним как-то разобраться. Пожалуйста?.. Компас и письма… я предам земле и пеплу в Яме Печалей*. Обещаю. И мой долг тебе будет уплачен, дольмен. И я стану свободна.
Ответ оказался неожиданным, из-за спины:
— Мяу!
*Яма печалей или дыра печалей — большой портальный дольмен-гробница Пулнаброн по дороге на Эннис. Его видел Эдмунд Хейл, когда ездил к стекольщику, и описал как «двери вникуда».
Глава 19
Что нужно?
Что нужно розе, чтоб цвела?
С. Кальк. Анжелика и принц
Его снова мучил кошмар. Маргарет и Боб с Бетти, сжавшись в один растерянный комок, простирали руки из огня и отчаянно звали: «Эд, спаси нас!». Он бежал к ним через огонь, обжигаясь дочерна, попадая под падающие балки, умирая сотню раз, а они оставались все на том же расстоянии вытянутой руки, по-прежнему живые и по-прежнему в смертельной опасности.
И вокруг только птичьи маски, норовящие клюнуть, а потом вдруг мимо промчалась Ромашка, обдавая его жгучими искрами из-под копыт вместо пыли, и из моря поднялся огромные дракон, разевая пасть и дыша еще более горячим пламенем, и обернулся мертвой Элоди у него на руках. Тяжелой, прижимающей к земле и ниже, во тьму карстовых пещер и призрачных всадников, где вновь пылал огонь и умирала Маргарет с детьми.
Эдмунд не помнил, когда кричал так. Вернее, какой крик душил его настолько и не мог выйти из горла: не громче стона.
— Тише, тише… Я здесь… — отозвалась Элоди из небытия.
Не та, мертвая, опаленная и бледная добела, вновь обвисшая на его руках, покрытая струпьями, а та, которая везде…
Лба его коснулось что-то влажное и прохладное, а на груди урчало что-то маленькое, живое, теплое. Домашнее.
— Все хорошо, — огладила незримая Элоди ладонью его щеку.
И он хотел ее поймать, убедиться, что она настоящая, но не мог ни пошевелиться, ни глаз раскрыть.
И Элоди в его сне вдруг приняла облик птичьей маски, ухмыльнулась кровожадно. Эдмунд дернулся всем телом, падая в бездонную пропасть, в открытую пасть дракона, на алтарь дольмена, охваченный огнем.
— Эдмунд, — трясла она его за плечи. — Просыпайся, Эдмунд… Это сон. Это только сон.
И влажный компресс со лба переместился на щеку, шею, вторую щеку… И огонь вздрогнул, отступил, и блеснул где-то компас, будто луч света…
— Ведьма моя, — пробормотал он заплетающимся языком. — Это ты? Ты… пришла?..
— Пришла, — засмеялась она тихонько, рука потрепала по волосам. — Возвращайся, Эдмунд, я здесь, я жду тебя.
И легонько поцеловала в щеку, и остатки угасающего пламени развеялись, и он смог распахнуть веки.
Она правда сидела на его постели в проклятом доме. В том красном платье. Смотрела и улыбалась.
— Элоди, — выдохнул он, все еще дрожа, и резко сел, чтобы притянуть ее к себе. Уткнуться носом в плечо, вдохнуть тот запах соли и меда, всхлипнуть в висок, убедиться, что живая. — Они там…
— Маргарет, Боб и Бетти? — спросила она, поглаживая его по спине.
Он закивал, не в силах ответить и затрясся, будто от холода. Вцепился в нее, словно утопающий в соломинку, словно дышать нельзя иначе.
— Ну, тихо, тихо… — шептала ведьма ему в ухо, и бегала пальцами по позвонкам так легко, будто не настоящая. — Я здесь. Это был сон. Все хорошо…
И запела что-то нежное, продолжая гладить его по спине, по волосам, покачивать, будто ребенка. И страх, дрожь, ужас отступали в ночной туман, пока ее наземной голос ткал ноты престранной истории:
Когда часы бьют полночь,
И мир украл Морфей,
На улице Ивовой
Открыты лавки фей.
У них есть банки смеха,
Склянки с вчерашним днем,
Мечты, которым место
Ты потерял давно.
Глаза закрылись сами собой у нее на плече, и вместо языков пламени под веками закружились светлячки и призрачные звезды.
Прилавок, полный ниток,
Спряденных из дождя.
А здесь лежат забытые
Воспоминания.
У той в углу ларечик
С упавшею звездой,
И неделька лета
В банке жестяной.
И вот он уже идет по Ивовой улице с нею между крылатыми фейри, ведет под руку, и она улыбается им, будто знакомым, и выбирает, что же им купить, и смеется, и он следом, и ни один кошмар не властен над ними.
На Полуночный рынок
За невозможным приходи.
Возьми отвагу, возьми сердце,
Чтоб мог ты что-нибудь купить.
Ждут феи не монеты —
Им нужно то, чем ценишь ты.
На Полуночном рынке,
Что только раз в году открыт.
Она осторожно опустила его расслабленное тело обратно на кровать, укрыла одеялом до подбородка, нащупала ладонь, продолжая гладить по голове. Древняя, та, что знается с феями…
— Не уходи, — попросил он одними губами.
— Не уйду, — пообещала ведьма.
Но с первым лучом солнца
Феи прячут столы в тень.
Ведь волшебство и тайну
Убивает день.
Коль смело торговался
И верный дал ответ,
Ты унесешь награду,
Какой нигде на свете нет.
Эдмунд Хейл провалился в мягкий мох спокойствия, держась за ее руку.
* Элоди поет песню Moonlight Market группы Echoes of Velandria, стихи представлены в авторском переводе.
* * *
Она собиралась просто зайти попросить прощения. По дороге к Яме Печалей.
Элоди подозревала, что проведет там не одну ночь, сжигая письма Бастьена, закапывая компас, разговаривая с камнями. Эдмунд станет волноваться, да и негоже покидать его, не помирившись.
Она никогда не смела сбежать с дома, поросшего плющом. Пыталась заночевать в Дунагоре когда-то, потому что на алтаре и в пещере спать показалось страшно, но в башне оказалось хуже. Океан звал, был зловещ, бесновался в груди, всякий раз, как она пыталась провести ночь вдалеке от дома, поросшего плющом. Исключением была Яма Печалей: Элоди ночевала там
