быстро все решает, и слова забирает, и сам исчезает.
Посчитал возможным для себя спать со мной, когда у него невеста! И мне не сказал ничего, и ей не сказал. А зачем? Все это ведь временно, ничего не значит!
Всхлипываю, слезы размазываю, собирая свои вещи. А перед глазами только двор, снегом занесенный, и Ник, девушку целующий.
Нет сил ни думать, ни анализировать. Даже ругать саму себя сил и то нет. Пусть в суд подает, не могу я так! Не могу оставаться тут после того, что случилось утром.
Не выдержу я. Больше не выдержу.
И вот сижу с кружкой горячего чая, мама играет с Аленкой. Вещи горой в комнате свалены. А я смотрю в одну точку и не двигаюсь с места.
— Я ведь тебе говорила… — начинает мама.
— Не надо, пожалуйста, — слабо прошу я, она замолкает, хотя и недовольно поджимает губы.
К счастью, ее отвлекает звонок телефона. Бросив взгляд на экран, она хмурится, потом передает мне дочку.
— Ответить надо, это по работе.
Уходит в другую комнату, возвращается минут через пять, хмурясь еще больше.
— Мне отъехать надо, Надежда, — говорит, быстро собираясь. — Это ненадолго, я думаю. Справишься тут.
Я даже ответить ничего не успеваю, а ее уже нет. Аленка возится с игрушками, я сижу рядом, стараясь улыбаться ей. Не хочу, чтобы видела меня в таком состоянии, но сил хватает с трудом.
Мама возвращается быстро, минут через сорок. Непонятно, кто-то с работы прямо сюда приехал, что ли? Или где она была?
Отряхнув снег с куртки, вешает ее на крючок, садится, снимает сапоги и не двигается с места. С моего места мне ее хорошо видно. Задумчивая, встревоженная, даже как будто напуганная.
— Что происходит вообще, мам?
Встрепенувшись, она резко встает, поправляет волосы.
— Просто переживаю за тебя, — улыбается, замерев на пороге.
И в этот момент раздается звонок в дверь. Мама вдруг становится белее полотна. Хватается рукой за косяк. Я подскакиваю к ней, хватаю.
— Мам, мам, ты чего? Что с тобой? Господи…
Довожу до дивана, только потом возвращаюсь обратно в прихожую на повторный звонок. Сердце в груди колотится от страха за маму.
— Чего не открывала долго? — папа заходит домой, румяный с мороза, весь засыпанный снегом. Увидев меня, расцветает улыбкой еще шире. — Надюша. Погоди, разденусь. Вот так сюрприз.
Заглядываю в комнату, маме ощутимо легче. Лицо порозовело, сидит, трет виски. Улыбнулась мне, значит, точно отошла.
Крепко обнимаю папу. Оказывается, безумно по ним соскучилась.
— Я не в гости, пап. Насовсем.
Он сразу напрягается.
— Что случилось?
— Долго рассказывать, — прячу глаза, возвращаясь в комнату.
Мама уже в норме на вид. Но определенно, стоит серьезно с ней переговорить. Вдруг проблемы со здоровьем, а не просто стресс?
— И все-таки? — появляется следом папа. Я разворачиваюсь всем телом к нему.
— Ну скажем так, я опять совершила ту же ошибку, что и в прошлом. Поверила, что у нас может сложиться. Но оказалось, нет. Вот.
Папа некоторое время молчит, глядя в пол, потом переводит взгляд на маму.
— Ничего не хочешь сказать?
— В смысле? — непонимающе хлопает она глазами.
— В том смысле, что Надя не все знает, о том, что случилось два с половиной года назад.
— То есть? — непонимающе хлопаю глазами, переводя взгляд с одного на другого.
— Перестань, — мама подается вперед, переходя на шипящий звук.
— Перестать что? — в груди как-то неприятно тянет, я снова перевожу взгляд на маму. — Ма?
— Да какая разница, что было в прошлом, он все равно бросил ее!
— Я хочу знать, — смотрю на папу. — Для меня большая разница.
Повисает тяжелая пауза. Я жду ответа хоть от кого-то из них, чувствуя, как дрожат руки. В висках стучит почти больно.
— Объясните немедленно, что произошло тогда! — вскрикиваю я. Аленка пугается, начинает плакать.
— Совсем с ума сошла, — бормочет мама, не двигаясь однако с места. Пока я утешаю дочь, мама сидит, уткнувшись лбом в ладонь.
— Тот твой рассказ показался мне подозрительным, — произносит наконец папа. — То, что ты поведала о вашем расставании. И тогда я поговорил с мамой.
— Я рассталась с этим парнем за тебя, — рубит мама воздух, поднимая на меня глаза, а я не могу вдохнуть, ошарашенная этой информацией. — Написала ему сообщение, что он не подходящая пара, ну и все в таком духе. А потом удалила у тебя и парня на время заблокировала.
Я смотрю на нее в полнейшем изумлении. В груди невыносимо больно. Потому что я узнала только что, что меня предал самый близкий мне человек. Жестоко, бесчувственно со мной обошлась, решила мою судьбу. А потом еще делала вид, что поддерживает!
— Как ты могла… — шепчу я, и вдруг остальное складывается в единую картинку.
Неприязнь Ника ко мне, грубые слова, брошенные в ту ночь в отеле. Вообще его отношение. Он думал, я его бросила! Я!
И не добившись от меня ответа, Ник уехал в Испанию.
— Господи… — шепчу я, присаживаясь на край дивана. — Как ты могла…
— Я пыталась уберечь тебя! — не выдерживает мама. — Разве ты сама не видишь, что этому парню нельзя верить? У него невеста, а он что? Затащил тебя в постель! Да как ты вообще могла поверить ему?!
— Нам всем надо успокоиться, — замечает папа.
— А ты? — смотрю на него. — Почему ты мне сразу не сказал, как узнал?
Он посылает виноватый взгляд.
— Я сказала, что сама с тобой поговорю, — отвечает мама. — Попросила дать мне немного времени.
Качаю головой, крепко прижимая к себе Аленку, она кажется сейчас единственным якорем, который держит меня в этой реальности.
— Все это уже не имеет значения, — мама подсаживается ближе, тянет руку, но под моим взглядом одергивает ее. — Я была права: ничего хорошего от него нет. И быть не могло. Он не для тебя, Надя.
Я покачиваюсь с дочкой на руках, слезы катятся по щекам. Самое ужасное в том, что я вынуждена признать: мама опять оказалась права.
Глава 41
Стук в дверь заставляет вздрогнуть.
— Занято, — отрезаю, потирая лицо.
Я знаю, что сижу тут уже полчаса, что Аленка в комнате без меня. Но не могу заставить себя выйти. Первая истерика со слезами прошла, теперь наступает стадия болезненной апатии.
— Надя, — это папа. — Пожалуйста, открой, прошу тебя.
Делаю круг, потом отодвигаю задвижку. У папы в глазах такая боль, что мне становится снова больно, но уже за него.
— Иди ко мне, — и сам делает шаг в ванную, обнимает, я утыкаюсь лбом в его грудь. — Прости меня, я должен был рассказать
