кто-то тихо, но отчётливо произнёс:
— А вот когда таверну Николаю поджечь хотели, тогда тоже «так, поговорить» было.
Зал замер.
— Было дело, — глухо сказал дед Митрофан. — Чего уж. Собрались, факелы взяли. Николая оговорили, а мы и поверили. Пошли жечь.
— А староста наш стоял, — добавил другой голос, злее. — Стоял и блеял. Ни людей остановить, ни за Николая слово сказать.
Сергей и вовсе стал бордовым.
— Я разбирался в ситуации! — выкрикнул он.
— Разбирался ты, — хмыкнул кто-то. — Пока люди с огнём стояли.
Староста набрал воздуха для ответа, но тут дверь распахнулась.
Вернулась Дарья и привела мужа.
Пётр шёл первым, и по нему было отлично видно, что он совершенно не понимает, куда и зачем идёт. Судя по лицу, жена сказала ему что-то вроде «советник зовёт», и он послушно потащился, демонстративно на ходу вытирая руки о фартук, и явно прикидывая, чем это может быть выгодно.
Увидев полный зал, он приосанился.
— Звали, ваша милость?
— Звал, — Айвен кивнул на стул. — Садись.
Пётр сел на то самое кресло, на которое так никто до него и не уселся. Поёрзал, устраиваясь поудобнее.
— Говорят, ты с семьёй плохо обращаешься, — сказал советник буднично.
Повисла тишина. Люди вокруг будто воды в рот набрали, даже дышать перестали.
— Нормально обращаюсь, — Пётр даже плечами пожал. — Как все.
— А синяк у жены под глазом?
Хозяин таверны обернулся на Дарью, стоявшую у стены, посмотрел на её лицо так, будто впервые заметил, и снова повернулся к столу.
— Так это она заслужила, — сказал он с некоторым даже недоумением от такого вопроса. — Получила своё. Дело семейное.
По залу прошёл шорох.
Айвен положил перо.
— Пётр, — сказал он. — В последнее время про тебя много толков. Ты людей подговариваешь на преступления: собирал мужиков жечь чужую таверну и убеждал, что это дело правое. Ты людей на смерть оставляешь: раненого человека, который дрался за девочку, оставил под забором, и он ночь пролежал у тебя во дворе. Отравленного бортника не пустил к себе на порог. Жену бьёшь. Семью сберечь не смог: сперва сына лишился, теперь и жена…
— А что с женой-то? — Пётр непонимающе моргнул. — Куда она денется?
Айвен вместо ответа взял чистый лист и придвинул к себе.
— Именем барона Грегора, наместника этих земель, — произнёс он ровно и раздельно, — расторгаю ваш брак.
В зале не осталось ни звука.
— Всё имущество, принадлежащее Петру: таверна, дом, земля при нём, скот и утварь переходит его теперь уже бывшей супруге, Дарье. Полностью и без обременений.
Пётр открыл рот.
— Да так не делается, это ведь моё всё! А она и приданного то не имела сносного.
— Есть альтернатива, — ответил Айвен, — за твои деяния, тебя и казнить можно. А Дарья получит всё как вдова.
Глаза Петра округлились.
— Если не желаешь иного, тогда ты из этой деревни изгоняешься, — продолжал советник, не глядя на него. — Сегодня же. Не возбраняется попробовать начать новую жизнь в других деревнях баронства: рук ты не лишён, ремесло знаешь. Но к деревне Лесная Глушь ты больше не подойдёшь. Решение окончательное и обжалованию не подлежит. Можешь быть свободен.
Тишина стояла такая, что было слышно, как за окном лает собака.
— Как… — просипел Пётр. — Как это, имущество? Это ж моя таверна! Я её строил! Я двадцать лет!.. Да вы не имеете!.. Да я к барону!..
— К какому? — спокойно уточнил Айвен.
Пётр осёкся.
Он завертел головой, ища поддержки. Искал он её среди людей, которых знал с детства. И не нашёл. Мужики смотрели в пол. Бабы отворачивались. Кто-то демонстративно разглядывал потолок.
А Дарья у стены беззвучно заплакала. Она стояла, прижав ладонь ко рту, и плечи у неё тряслись, а по щекам текло, и в глазах было такое недоверие, будто ей всё приснилось.
— Да я… — начал было Пётр.
— Уведите его, — сказал Айвен своей охране.
Двое серых воинов подошли к Петру с обеих сторон, и он поднялся сам, потому что сидеть было уже невозможно. У двери он всё-таки обернулся и что-то крикнул, но это был скорее жалобный вой, и его вывели.
Тишину после этого удержать было тяжело.
В этот момент в зал проскользнули двое мальчишек.
Это были Ефим и Стёпка.
Парни ёжились под взглядами мужиков, но вышли в первыйй ряд.
— А вы чего здесь забыли, шентропа? — гаркнул горшечник, увидев сына.
Айвен лишь поднял руку.
— Я звал всех жителей деревни.
Мальчишки во все глаза оглядывали таверну. Резной стол, просторный зал и большие окна.
Ефим задрал голову, и вдруг присвистнул.
— О! А что это у вас за голова рогатая на стене висит, а чего броненоса не повесили? Вы же броненосов побили!
Зал ожил.
— Да много ты понимаешь, малец! Рогатень же красивше!
— И рога у него какие! А у броненоса что, кто его вообще видел?
— Дык рогатня Николай с Павлом брали, они сами рассказывали, а броненосов…
— Кстати, а при чём тут броненос? Кто броненоса побил?
— Да Макс же броненоса бил! — выкрикнул Стёпка.
— Врёшь, небось!
— Ничего не вру! Мы всё видели!
И понеслось.
Мужики требовали подробностей, бабы охали, а мальчишки, дорвавшиеся до момента славы, рассказывали взахлёб, перебивая друг друга и размахивая руками. Ефим вскочил на лавку. Степан дёргал его за рубаху, требуя дать и ему слово. Генка бросил свой пост у двери и тоже влез, авторитетно уточняя детали, которых, к слову, не видел.
А я и так чувствовал себя неловко, от излишнего внимания Айвена. Так ещё и это.
— Он прям подошёл к нему, не испугался! — кричал Ефим.
— А тот здоровый, во! С телегу! — добавил Генка.
— И кинжалом! В шею! В щёлку между пластинами! — перекрикивал Стёпка.
— А клинок светился, я видел! Голубым!
— И второго Павел добивал, а наша ведьма… тоесть знахарка, Елена, их до этого сил лишила!
— Ага, я видел! Она траву какую-то бросила, и они как пьяные стали!
Айвен слушал.
На этот раз, он писал выборочно, и вот это меня напрягало сильнее всего. Я видел, как перо замирает, пока говорят про Павла и Елену, и как оно начинает двигаться, стоит прозвучать моему имени.
