вы через три двора. Ты не знал, что твоя племянница по ночам ходит одна, пока не стало поздно. Ресурсы используешь непонятно: у тебя в деревне живут три опытных воина и ещё двое готовы присоединиться, а ты этого будто и не заметил. Модель управления хромает: ты решения не принимаешь, а откладываешь, пока за тебя не решат другие. Взаимодействие с людьми тоже на нуле: тебя даже бабы не уважают. У хорошего хозяина всё под учёт. А у вас, как я погляжу, не совсем.
Староста стоял пунцовый.
— Задумайся, как быть дальше, — продолжил Айвен, и голос его чуть смягчился. — Дело тут даже не во власти. А в том, что ты сам себе можешь навредить. Большая власть — это большая ответственность. А если ты этой ответственности не выдерживаешь, она тебя погубит. И окажешься ты в положении худшем, чем если бы был простым бедняком, который у дороги пропитание ищет. Тому хоть терять нечего.
Сергей молчал.
— Подумать тебе надо: чего ты вообще хочешь?
— Да я… — староста сглотнул. — Я ж не рвался. Меня выбрали.
— Тогда слушай, — Айвен повернулся к нему. — Не обязательно быть самым сильным. И самым умным быть тоже не обязательно, это, признаться, встречается редко. Достаточно уметь прислушиваться к самым сильным и самым умным. Они дадут совет и хороший, потому что им самим тут жить. А ты, как управленец, будешь эти советы продавливать. В том числе непопулярные, за которые тебя будут ругать у колодца. Вот это твоя работа, а не монотонные речи говорить.
Он помолчал.
— И тогда ты не просто усидишь, а сможешь стать полезным.
Староста поднял голову. И в нём боролись два чувства: желание огрызнуться, и осознание, что ему сейчас, по сути, бросили верёвку.
— Понял, — глухо сказал Сергей. — Подумаю, ваша милость.
— Раз понял, значит исправляй, а я как обратно поеду, обязательно загляну и проверю.
Я тихо отошёл со своими кружками.
Вот в чём была штука: староста весь вечер держался так, будто контролирует ситуацию. Он был уверен, что подстраховался: пришёл вовремя, встал рядом, приглядел, но по сути сделал вид. А Айвен действительно подготовился. Обошёл дворы, поговорил с людьми, всё выяснил и был вечером на два шага впереди. А под конец разложил старосте его же хозяйство по полочкам.
Даже мне, стороннему человеку, было немного неловко за Сергея.
Айвен вернулся к столу, собрал бумаги в стопку, выровнял края и вдруг нахмурился.
Замер на секунду, глядя куда-то в пространство, будто прислушивался.
— Мне нужно срочно убыть, — сказал он.
Он подозвал одного из своих воинов, вложил ему в руки всю стопку исписанных листов и что-то коротко сказал. Я расслышал только «как зеницу ока». Воин кивнул и спрятал бумаги за пазуху.
А советник вышел быстрым шагом, не прощаясь, и уже через несколько секунд скрылся из виду.
За окном вечерело. Небо над лесом сделалось густо-оранжевым, и в зале стало заметно темнее.
— Интересно, что у него стряслось? — пробормотал кто-то.
— Может, живот прихватило? — предположил мужик у стены.
Оплеуха прилетела ему от собственной жены, сразу и без предупреждения.
— Да уж, — сказал я тихо, ни к кому не обращаясь. — Любопытно это всё. А завтра будет ещё любопытнее.
Люди начали расходиться. Кто-то, наоборот, остался, чтобы поужинать и обсудить всё произошедшее, и зал понемногу наполнялся густым гулом обсуждений минувшего собрания.
Генка с гордым видом носился по залу.
А я заглянул в свою комнату и загрузился книгами, теми, что достались мне от Варвары, и теми, что принёс Сыч из дома Антония. Стопка вышла увесистая, пахнущая пылью, кожей и сушёными травами. Я подхватил её обеими руками, прижал подбородком верхний том и двинулся к выходу.
— Давай, иди, — кивнул мне вслед Анатолий. — А мы тут разберёмся.
Глава 14
Отклонение от плана
Интерлюдия 6
Зеон бежал долго.
Он не выбирал направления и не считал вёрст. Просто уходил прочь от Калагана и его жгучих лучей.
Солнце тоже жгло, но не так сильно, и в отупевшем сознании охотника еще сохранялась мысль, что свет этого солнца не так враждебен, как лучи инквизитора. Светило уже свалилось за спину и страха в душе Зеона становилось всё меньше.
Лес то расступался, то смыкался над головой, защищая от солнечных лучей.
Ветки то и дело хлестали по лицу, оставляя на обожжённой коже полосы, которые саднили и зудели. Вымещая злость, Зеон сносил все молодые деревья, что попадались ему на пути. Молодые осины ломались от удара когтей, как соломины.
Нечто животное, проснувшееся в нём во время боя, всё не давало остановиться.
Это была команда, идущая откуда-то из позвоночника: беги дальше, ещё дальше. Пока не станет темно, пока не перестанет пахнуть солнцем, пока свет не отстанет. Тварь, живущая внутри Зеона, знала об огне что-то такое, чего не знал он сам. И тревога заставляла охотника мчать вперёд без разбора.
А ещё раны всё не унимались.
До этого тело бессмертного очень быстро чинило себя само. Его рваное бедро практически затянулось за одну ночь, пробитое плечо срослось, сломанные рёбра встали на место. Он уже успел привыкнуть к новым возможностям. Он поверил, что теперь так будет всегда, что боль это то, что случается очень ненадолго и с другими.
А теперь всё вернулось, как было.
Дыра в груди, ниже правого плеча, не закрывалась. Он на бегу засовывал в неё пальцы и чувствовал обугленные края, сухие, ломкие, как обгоревшая кора. Плоть не срасталась, а рассыпалась. Ожог на боку, там, где прошёл первый луч, дымился до сих пор, спустя несколько часов. Кожа над ним стягивалась и лопалась. Сила, которая должна была всё это залечить, не отзывалась. Она будто пряталась, испугавшись солнечного света.
Отдавшись на волю твари, Зеон не контролировал, куда несли ноги, но он каждый миг звал и требовал, чтобы сила вернулась. Но она отступала от выжженных мест, не решаясь приближаться и начать регенерацию.
Из-за этого Зеону стало очень страшно.
Именно сейчас, краем сознания он стал понимать, что с его силой что-то не так. Да, он стал сильнее и выносливее, но не во всём. А в чём-то и вовсе, его старая стихия казалась более стабильной и надёжной. Вот только и её он принёс в жертву, чтобы отдаться новой стихии.
Раскалённой иглой в его сознании засела мысль, что его обманули.
