всё, что у неё было, это твёрдая правда. А вот сейчас оказалось, что эта правда ничего и не стоит. Ни для деревни, ни для дяди, ни даже для неё самой. Правда была, а толку от неё не было никакого.
— Гусей возьму с собой, — сказала она хрипло.
— Каких ещё гусей?
— Своих. Без них не поеду.
Сергей открыл рот, чтобы возразить. Это ведь его гуси. Но посмотрел на племянницу и махнул рукой.
— Да бери ты своих гусей, — сказал он. — Бери! Да я тебе что хошь с собой дам. Лишь бы тебе хорошо там было. Чтобы ты жизнь себе новую устроила. И чтобы в безопасности была.
И в этот момент тихо, со скрипом, начала открываться дверь.
Сергей раздражённо обернулся. Даже сквозняки и те против него.
Дверь отворилась полностью.
На пороге, оперевшись о дверной косяк, стоял баронет Джозеф.
— Ты… — Сергей поднялся, и от неожиданности из него разом вылетела вся учтивость. — Ты как здесь оказался?
— Разговор у меня к вам есть, — сказал Джозеф, и уголок его рта дёрнулся. — А то всё никак не удавалось переговорить. Всё ты, Сергей, при делах, при советниках. Занятой человек, никак тебя не поймать.
Он шагнул через порог.
Следом за ним, пригибаясь, вошли воины.
— А разговор важный. Я смотрю, ты спешишь девку эту убрать, а я с ней не потолковал.
— Но советник Айвен… — начал было староста.
— А он уехал, я сам видел. Так что никто нам не помешает.
Глава 15
Сказания героя
К озеру я вышел, когда солнце уже наполовину утонуло за лесом.
Вода была гладкая и розовая от закатного солнца. Пахло тиной, нагретым за день песком и черёмухой. В камышах возились утки, лениво перекрикиваясь на своём утином.
Я нашёл поваленную сосну, что лежала у самой воды, устроил на ней стопку книг и сел рядом, вытянув ноги.
Тишина.
Раньше и не думал, какая это роскошь. Меня всю жизнь окружает шум кухни: грохот мисок, шипение масла, крики персонала, споры посетителей, гул зала. И я любил эти звуки. Но и отдых тоже необходим. А сейчас была только вода, утки и мои собственные мысли, которых накопилось столько, что они казались сплошным роем ос.
Первой я взял книгу Антония.
Вернее, даже не книгу, а переплетённую в кожу тетрадь, исписанную мелким, острым, наклонным почерком. Дед имел манеру писать точно такую же, как и манеру говорить. Всё коротко и по делу, без лишних слов.
«Корень сон-травы. Копать в новолуние, до росы. После полудня сила падает вдвое».
«Отвар из коры не давать беременным. Проверено дважды. Обе выжили, но больше не пробовать».
Вот такой был человек.
Я невольно вздохнул, представив, как он выводит последнее предложение: сухо, ровно, и в этой ровности прячет то, о чём вспоминать не хочет.
Я честно прочёл страниц десять. Записи были бесценные: там были дозировки, которых я не знал, сочетания, о которых не догадывался, а ещё три способа сохранить летучие масла, до которых бы сам не додумался никогда.
Только вот голова плохо соображала. А еще я понял, что сейчас мне от этих записей толка нет.
Зельеварение у меня упёрлось в потолок. Всё, что я вычитаю из этой тетради, не даст прогресса, потому что расти дальше некуда, пока не появится… что? Ранг? Учитель? Какая-нибудь система второго уровня? Никто мне этого не объяснит.
Я вздохнул и отложил тетрадь.
Вторая книга была сборником сказок, та самая, с золотом, которую Сыч выбрал за красоту обложки. Я честно пролистал десяток страниц: истории про хитрого пастуха, про водяного и про то, как мужик короля перехитрил.
Эту книжку тоже отложил.
Взял третью: «Сказания героя».
Опять, наверное, сказки, хотел было отложить, ну какие сказания, ну какой герой? Сейчас будет про меч, дракона и принцессу. Но что-то меня остановило и заставило положить книгу на колени.
Книга выглядела основательно. Тиснёная кожа, полустёртые буквы, обтрёпанные углы.
Я открыл первую страницу и замер.
«Этот чужой мир всё ещё не хочет меня принимать».
Вот так. Прямо первой строкой, без вступления, без «в стародавние времена», без «жил-был». Я перечитал её дважды.
'Этот мир меня не принимал с самого начала. Я оказался здесь не по своей воле, и всё во мне было чужим: руки, голос, лицо в отражении, слова, которые я слышал и не понимал. Я был изгоем, пришельцем из иного мира, и не мог никому об этом сказать, потому что за такие слова здесь жгут.
Лучшее, что я могу сделать теперь, когда дни мои клонятся к закату — это записать свои страдания и мытарства с самых первых дней. Кому-то это покажется занятной историей. А кому-то, может статься, поможет'.
Я воровато огляделся по сторонам, будто опасаясь, что кто-то заглянет мне за плечо, и прочтёт эти строки. Убедившись, что никого нет рядом, я начал читать, и следующий час меня в этом мире, кажется, не было вовсе.
Написано было как сказание.
Автор ни разу не назвал себя по имени, только «странник» или «бродячий купец». Он вёл рассказ от первого лица, витиевато, с оборотами, с «и было мне видение», с «и молвил я». Любой здешний читатель принял бы это за красивую выдумку. Сказочный сюжет, каких сотни: чудесное пробуждение, дальний путь, испытания, мудрость.
Только я видел не сюжет. Я видел между строк совсем другие паттерны.
Герой «проснулся в чужом теле и не узнал себя». Дальше целая страница о том, как он ощупывал собственное лицо и не находил ни одной знакомой черты, и как ему было страшно смотреть в воду.
Я это проходил. Слово в слово.
«И видел я письмена в воздухе, кои никто, кроме меня, не видел. И говорили они мне о силах моих, коих я не имел, но мог обрести».
Да это же система! Он описывал системные уведомления.
Я вцепился в книгу так, что хрустнул переплёт.
Дальше странник рассказывал о своей потерянной родине, и вот тут начиналось самое интересное. Он описывал её иносказательно, как описывают сон, и я понимал каждую метафору с полуслова.
«В краю моём ходили повозки без лошадей. Сами катились, ревели, как бык на привязи, и оставляли за собой чёрный дым, от которого першило в горле. А потом пришли повозки бесшумные и тихие».
Я сглотнул.
Это что, он описывает КамАЗ. Или что-то из той же породы
