Глава 14
Минерва проснулась с легкой головной болью. Когда ближе к рассвету она наконец легла в постель, то была еще слегка пьяна. Ей следовало помнить, что шампанское, каким бы восхитительным оно ни казалось, следует пить умеренными дозами. Она звонком вызвала горничную и попросила принести чашку чая и тост в постель. Обычный утренний шоколад в таком состоянии казался слишком питательным. В ожидании завтрака она размышляла о печальном завершении великолепного вечера.
Блейк намеренно уступил ей победу в состязании, теперь она была в этом уверена. Ни на мгновение она не поверила, что Блейк, обладавший выносливостью опытного охотника, не мог продолжить поцелуй. Но он реабилитировался, развлекая ее приятными разговорами за бокалом шампанского. Ничего особенного сказано не было, но ей пришлось признать, что ее муж весьма занимательный собеседник, когда дело ограничивается легким светским разговором. После того как они немало выпили и съели и сравнили мастерство выступавших друг за другом канатоходцев, никто из которых, к счастью, не рухнул на зрителей, Блейк предложил перебраться в другое заведение.
В «Кафе де Чинуаз» также играла музыка, восхитительно непритязательная, а обслуга вполне соответствовала декорациям — гостей обслуживали хорошенькие девушки в китайских костюмах. Распив еще одну бутылку шампанского, которое, по мнению Блейка, уступало качеством шампанскому в «Кафе де ла Пэ», хотя Минерва не ощутила разницы, они закончили вечер мороженым у «Тортони».
Блейк был внимательным и неутомимым спутником, потакал ее желаниям, распахивал перед ней двери, помогал подниматься и спускаться по лестницам, усаживал в экипаж и помогал выходить из него. Он шептал ей комплименты, и его дыхание щекотало ей ушко. Часто целовал ей руку, не упуская возможности мягко поддразнить жену, неизменно называя ее Минни.
То, что после всего этого он опять не пришел к ней в спальню, стало для Минервы еще большей загадкой.
В комнату постучалась горничная с подносом.
— Его светлость уже проснулся? — спросила Мин, когда та поставила поднос на стол.
— Маркиз вышел более часа назад.
Мин посмотрела на часы, стоявшие на каминной полке, удивилась позднему часу и немного обиделась на Блейка. Она надеялась, что сегодняшний день они проведут вместе. Записка на подносе несколько уняла ее досаду. Пока она не начала читать ее.
Его почерк был ей совершенно незнаком, если не считать его четкой однословной росписи в книге постояльцев и на брачном свидетельстве.
Почерк у Блейка оказался совершенно отвратительным.
Она изумленно уставилась на листок, не в силах поверить, что прекрасно образованный взрослый человек способен изобразить такие каракули. Конечно, можно было предположить, что Блейк писал записку в страшной спешке, но даже это обстоятельство не оправдывало подобной небрежности. Его почерк был настолько неразборчивым, что создавалось впечатление письма шестилетнего ребенка, имеющего некомпетентную гувернантку.
«Дорогая Минни» — так начиналась его записка, но выглядело это как «Дрогая Мнии». Если уж он решил продолжать допекать ее этим ужасным прозвищем, то мог бы по крайней мере научиться правильно его писать. «Я поехал на втсречу с человеком по поводу лшоади». Следующая часть была еще хуже, и ей потребовалось некоторое время, чтобы расшифровать послание: Блейк намеревался вернуться в полдень и повезти ее кататься. Наиболее внятной частью этого краткого, но совершенно невразумительного послания была подпись.
Именно тогда, когда их времяпрепровождение начало напоминать настоящий медовый месяц и они начали получать удовольствие от общения, он оставил ее, чтобы взглянуть на лошадей. Точнее, на «лшоадей». Учитывая его везение, продавец окажется старым другом Наполеона Бонапарта, и Блейк вновь вырвется вперед в их состязании. Не то чтобы ее печалила необходимость платить по счетам, но было бы гораздо забавнее, если бы должником оказался сам Блейк. Кроме того, несправедливо, нелепо и унизительно то, что она, годы изучавшая политику и дипломатию, оказалась побежденной человеком, главный интерес которого сосредоточен на лошадях. Человеком, который даже писал с ошибками!
Вздохнув, Минерва вернулась к вопросу, который занимал ее со вчерашнего дня. Как ей узнать, о чем сегодня в полдень будут говорить принцесса Вальштейнская и герцог Муши-Ферран? Эти двое тайно встречаются во дворце герцога на Сен-Луи. Как представлялось Минерве, принцесса нанесет официальный дневной визит хозяйке дома и под этим предлогом обсудит с герцогом свои тайные дела.
Немного подумав, Минерва отвергла идею проникнуть в дом Муши, переодевшись служанкой, хотя чертовски интересно было бы поговорить на эдаком французском «кокни», да еще с австрийским акцентом. Если назваться горничной принцессы, то ее, конечно, впустят в дом, но скорее всего сразу же проводят к так называемой хозяйке, и обман раскроется. В конце концов Минерва решила нанести визит герцогине Муши-Ферран под собственным именем. Ведь герцогини должны общаться, а она фактически уже является одной из них. Когда двери особняка Муши раскроются перед ней, придется положиться на свою способность к импровизации.
К счастью, изысканное прогулочное платье из ярко-синего шелка уже было доставлено от парижской модистки. Надетое с горностаевым палантином, голубыми лайковыми перчатками и туфельками и chapeau de velours[10], оно выглядело таким элегантным, что произвело впечатление даже на Минерву — в таком наряде она выглядела до кончиков ногтей знатной дамой. Диана могла бы гордиться ею, подумала Минерва, бросая перед выходом последний взгляд на зеркало в холле.
Выйдя из наемного экипажа во дворе особняка герцога Муши-Феррана, Минерва велела своему лакею, одному из тех, кто обслуживал их апартаменты, объявить о прибытии маркизы Блейкни. Она вошла в вестибюль с гордо поднятой головой и видом настолько величественным, что напыщенному лакею в парике оставалось лишь с поклоном проводить ее в гостиную — огромную комнату, обставленную весьма вычурной и сплошь позолоченной мебелью. Громоздкая хрустальная люстра, свисавшая с расписанного фресками потолка, доминировала в помещении, зрительно уменьшая в размерах фигуры двух присутствовавших в комнате дам.
Старшая из них, ничем не примечательная дородная женщина с нарумяненным лицом, едва не вываливавшаяся из своего чересчур богато украшенного платья, оказалась матерью герцога, вдовой бонапартистского генерала. Минерва была достаточно проницательна, чтобы заподозрить: происхождением эта дама похвастаться не могла.
