– Тем не менее всему миру известно, что он жаждет видеть вас своей невестой, – проговорила герцогиня с натужной улыбкой. – Если вы обратитесь к Генриху Английскому с просьбой об освобождении моего супруга, он ее непременно удовлетворит.
– Вы ошибаетесь, – задумчиво произнесла Екатерина. – Но боюсь, мы никогда не узнаем его ответа. Лишь королевам позволено просить снисхождения у королей. Дофин очень ясно выразил свое отношение к требованиям англичан, и, как ни прискорбно, я не стану направлять никаких прошений королю Генриху.
Потрясенная отказом, Бонна упала на колени, выронила платок и вцепилась в подол платья Екатерины.
– Ведь мы подруги, ваше высочество! – со слезами в голосе вскричала герцогиня. – Я помогала вам, когда вы впервые прибыли ко двору. Ради всего святого, не откажите мне в небольшой милости!
– Это слишком великая милость, – невозмутимо ответила принцесса. – Даже если бы гонцы вашего отца смогли доставить в Англию письмо, содержащее подобную просьбу, я не стала бы писать. Между Францией и Англией идет война. Моя переписка с королем Генрихом означала бы сговор с врагом. Это было бы нарушением преданности моему отцу, королю, и моему брату, дофину, и это повредило бы делу сохранения короны и единства французских земель.
Бонна внезапно разжала пальцы и осела на пол.
– Вы напрасно злитесь, герцогиня, – продолжила Екатерина. – Я и рада бы вам помочь, но это не вопрос личных предпочтений, а дело государственной важности.
Герцогиня Орлеанская с трудом пришла в себя. Екатерина наклонилась, подняла платок и протянула ей.
– Я искренне рада за вас, Бонна. Надеюсь, новость о ребенке дойдет до герцога и подбодрит его. Будем надеяться, что король Генрих окажется великодушным рыцарем и освободит вашего супруга в недалеком будущем.
Бонна выхватила платок и резко встала, отвергнув участливую заботу Екатерины.
– Не забывайте, что король Иоанн, ваш предок, долгие годы провел в плену у англичан, – заявила герцогиня, смахнув слезы. – Кто знает, суждено ли моему сыну увидеть отца. Надеюсь, вы не будете сожалеть о своем решении, ваше высочество, – гневно бросила она, присев в неловком реверансе.
На пути к выходу Бонна заметила меня среди траурных драпировок.
– Ах, вы по-прежнему держите в друзьях чернь, ваше высочество, – ехидно заметила она. – Интересно, знает ли об этом королева?
Небрежно заданный вопрос достиг своей цели.
Екатерина встретилась со мной взглядом и печально пожала плечами, что мало утешило меня, ведь в прошлом я лишь чудом избежала последствий гнева Бонны. Теперь, когда принцесса не пользовалась расположением королевы, герцогиня Орлеанская наверняка добьется моего увольнения в отместку за отказ Екатерины исполнить ее просьбу.
13
Дождь не прекращался всю осень, и дороги вокруг дворца совершенно размыло. На следующее утро после визита Бонны Екатерина отправилась в королевскую часовню, куда ежедневно ходила вместе с королем к мессе. Я ждала снаружи в пристройке, чтобы по окончании службы надеть принцессе деревянные башмаки для защиты изящных туфелек от грязи. В тот день Екатерина вышла из церкви, оживленно беседуя с улыбающимся королем, одетым в черный меховой упелянд с великолепным золотым воротником вокруг плеч. На голове короля красовался тюрбан, конец которого был сложен гребнем на макушке. Величественный образ Карла разрушала игрушка-бильбоке, которой он развлекался во время службы. Он игриво дергал дочь за руку, будто расшалившийся мальчуган. За королем следовал скромно одетый человек – опекун, внимательно следящий за любым изменением в поведении подопечного.
Наконец король отправился в свои покои, а Екатерина взволнованно бросилась ко мне.
– Метта, отец со мной разговаривал! – Она раскраснелась, глаза ее сияли. – Он спросил меня, где я живу, играю ли в бильбоке, и сказал, что ему нравится моя брошь. – К своей бобровой шапочке принцесса прикрепила эмалевую брошь в форме щита, украшенную эмалевой геральдической лилией. Катрин недоуменно сморщила лоб. – Правда, он не знал, кто я… И даже когда я представилась, все равно назвал меня Одеттой. Странно все это…
Я едва слышно вздохнула, закрепляя деревянные башмаки на сафьяновых туфельках принцессы. Почти все во дворце знали о любовнице короля, Одетте Шамдивер, в течение последних восьми лет остававшейся похвально верной и благоразумной, несмотря на резкие изменения ума и характера своего коронованного возлюбленного. По слухам, она даже родила ему дочь. К счастью, Екатерина не подозревала об этих отношениях.
Внезапно к нам подошел королевский паж с письмом, отмеченным печатью королевы. Принцесса сразу же открыла и прочла послание.
– Мне приказано предстать перед королевой после ужина, – сказала Екатерина, складывая пергамент. – Я должна прийти вместе с кормилицей. Ах, Метта, ты встретишься с королевой!
От удивления я едва удержалась на ногах. Еще совсем недавно я надеялась на то, что Изабо призовет дочь к себе и аудиенция отвлечет Екатерину от ее печалей, но теперь пришла в ужас. Зачем меня призвали ко двору? Неужели граф Бернар д’Арманьяк обрел такую власть, что королеве Изабо, как бы она ни поддерживала герцога Бургундского, пришлось прислушаться к жалобам его дочери, герцогини Орлеанской?
– Я… для меня это большая честь, ваше высочество, – пролепетала я, стискивая дрожащие руки. – Указана ли в письме причина такой… э-э… привилегии?
– Нет, об этом ничего не говорится, – тихо ответила Екатерина, украдкой озираясь – не слышат ли нас придворные, выходящие из часовни. – Наверное, королева решила, что настало время познакомиться с женщиной, которая воспитала ее младшую дочь. – Катрин тронула грубую домотканую холстину моего платья. – Жаль, что прислуге не выдали траурной одежды, – отметила она. – Неразумно появляться при дворе в таком виде. Надо подыскать тебе подходящее одеяние в моем гардеробе. – За десять месяцев, проведенных во дворце, Екатерина усвоила, что внешность определяет все.
Подобрать для меня наряд оказалось нелегко – я была гораздо крупнее худышки Катрин. Среди нарядов принцессы нашлось скромное черное платье, в котором Алисия наспех распустила швы. Я едва дышала от охватившей меня паники. Единственным предметом одежды, выданным слугам на время траура, был черный чепец, закрывающий голову и шею. Белый льняной вимпл[11] поверх чепца и пояс с тяжелой железной цепью ключницы сделали меня похожей на доминиканскую монахиню, а не на кормилицу. Впрочем, чувствовала я себя ужасно: к постоянной тревоге за мужа примешивалось четкое осознание того, что по велению королевы меня могли разлучить с Екатериной.
