порешили. Расстались мы не так чтоб по-хорошему, но и не по-плохому. Я молча подмахнула протокол, получила забранные накануне мелочи и сдержанно откланялась.
На улице был дождь. Часы показывали пополудни половину третьего. В отделении милиции я провела чуть больше восемнадцати часов. Целых восемнадцать, к тому же с небольшим. И — всего-то восемнадцать, пускай и с небольшим, но — как всё изменилось!
Даже странно, как всё изменилось… Жить стало неуютно и неправильно. Неуютно, словно среди дня ни с того и ни с сего наступили сумерки, и враз похолодало, и притом не только лишь снаружи, но и почему-то изнутри. Неправильно, будто долгожданный карнавал заполошной петербургской осени не начавшись кончился, вместо праздника оставив по себе жалкие остовы декораций, мокнущие под безрадостным дождем — стылым, моросящим, неприкаянным, под каким-то цепенеющим дождем…
Короче, было холодно и сыро. Ежась в легкой, не по погоде, курточке, я пешком добралась до стоянки перед поликлиникой. На мою «десяточку» никто не покусился, машину я нашла там же, где оставила. Прикинув, стоит ли зайти на «неотложную», решила, что в моем теперешнем растрепе это ни к чему. Для начала было бы желательно соскрести с себя всю суточную грязь — да и вещи после «обезьянника» стоило бы продезинфицировать.
Домой я уезжала как бы нехотя. Странно, да, но в самом деле так — как бы без охоты, механически, отстраненно, что ли. Меня освободили. Ну и что? Вокруг был дождь, а жизнерадостности почему-то не было. Наоборот, где-то там, под спудом, в глубине души, на манер того же осеннего дождя знобко моросило ощущение, что вся эта нелепая история для меня так просто не закончится. Ох, еще аукнется оно, ох, не раз еще оно откликнется…
Аукаться оно мне начало даже раньше, чем я ожидала. А всё из-за того, что Лерочка вчера исхитрилась выглянуть на улицу аккурат тогда, когда меня грузили в «упаковку». Если помните, сестренка типа как работает в «Гусятнике», а окна в ее массажном кабинете как раз выходят на стоянку. Ага, и в итоге младшенькая с переляку переполошила всех, кого совсем не надо бы. Мало мне того, что она без меры озадачила звонками тетю Лизу, так она еще и в телефонном разговоре с фатером язык не придержала!
В результате дома мне немедленно пришлось выдержать сражение с телефоном. А поди нормальным людям объясни, за что же именно меня арестовали…
Первым по межгороду прозвонился фатер и в обычном для него телеграфном стиле поинтересовался, нужен ли дочурке адвокат. Будто сговорились все с этим «адвокатом»! Встать, Страшный суд идет… К тому же мой родитель до сих пор совершенно искренне считает, что покамест он не так богат, чтобы тратиться на что-либо дешевое. Так что жди тяжелой артиллерии — такой, как Генри Резник, например. А зачем мне Резник, например, если я ни в чем не виновата?
Кстати, э-э… а ты не виновата?
(Янка, мы маньяк? А ты уверена? Вот и я ничуть не сомневаюсь, что если человеку что есть силы вдалбливать, что типа он того, то он и станет как бы вроде этого… Нет, мы в самом деле не маньяк?)
В чистом виде ярмарка абсурда. Опаньки не опаньки, но сколько не шути, всех не перешутишь. Едва я распрощалась с фатером, юморком пройдясь по аблакатам, как сейчас же прозвонилась Лерочка. Ну, если перед фатером я сжато отчиталась, то сестричку скорее отчитала, и отнюдь не сжато, пообещав завтра же прямо у нее на новоселье ей кое-что добавить, а кое-что чуток укоротить. Будет знать, как панику устраивать!
Очередь была за тетей Лизой, но тут я собралась поднапрячь характер. Всё, сначала генеральный мокрый драй, а уж потом поговорим за чаепитием. Да и пообедать бы мне было не грешно…
Напрягать характер не пришлось, с расспросами она не торопилась. Так что я отмылась (ух-х-х!) и перекусила — и теперь сама была не прочь пообщаться с милейшей старушенцией.
Чаевничали мы в комнате соседки. Точнее, кофеевничали, потому что Елизавета Федоровна организовала свой чудесный кофе, и до чая дело как-то не дошло. К кофе тетя Лиза выложила шоколадные конфеты с начинкой из ликера, припасенные, сдается, нарочно для меня.
Конфеты оказались преотличными, начиненными по меньшей мере четырьмя видами ликеров. Удовольствие, скажу, не из дешевеньких.
— Ох, тетя Лиза, балуете вы меня, — улыбнулась я. — Такое пиршество — по нынешним-то ценам!
Соседка отмахнулась:
— Ничего, не разорюсь. — И не слишком весело добавила: — Времени не хватит.
Я было начала:
— Ну-у, Елизавета Федоровна…
— Яночка, не надо, — мягко придержала тетя Лиза, — я, если ты заметила, вовсе не глупа. Я больна, и ты об этом знаешь. Не много мне осталось. — Она жестом пресекла дежурные протесты. — Оно и к лучшему: по крайней мере, рак меня избавит от маразма, что, согласись, не худший вариант. — Она чуть улыбнулась: — Вот так-то, Яночка. Что будет, всё мое, а большего не вынести. Поверь старухе.
Я несколько смешалась:
— Так я ж не ква, я только кукареку, — неуклюже отшутилась я.
(А что тут скажешь, разве что соврешь.)
— А ты не кукарекай, не то накаркаешь, — не осталась в долгу Елизавета Федоровна. — И потом, если не тебя, то кого же мне прикажешь баловать?.. Ты давай-ка лучше расскажи, что с тобой такое приключилось.
А поди-ка это расскажи.
— Ох, тетя Лиза! Тут не то что я — тут даже вся милиция вам бы не ответила. Не поверите, но менты меня с маньяком перепутали! — рассмеялась я, но в ответ улыбки не дождалась. — Да ну их, сущий бред, — пожала я плечами. — К тому же толком-то я всё равно ничего не знаю, в основном на слухи ориентируюсь. На работе поговаривали, что на территории нашего района маньяк образовался, вроде бы он под врача работает. Чушь какая-то, почти как в анекдоте…
Я пересказала забелинскую байку про «пять старушек — рубль».
— Ну так вот, — продолжала я, — а самое смешное, что маньяк и в самом деле есть, во всяком случае, менты кого-то ищут. А что еще смешнее, нашли они — меня… — Я пунктиром очертила ситуацию, опустив, естественно, злоключения в камере. — Так что это даже несмешно — это натурально обхохочешься. Никого маньячнее меня им не подвернулось. Сдается мне, кто-то там у них ну очень крепко сбрендил… Вот, собственно, и всё. — Я чуть виновато улыбнулась: — Напрасно Лера вас вчера переполошила, — заключила я.
— Напрасно, говоришь… — Елизавета Федоровна была на удивление задумчива. — Ну, ничего напрасного на свете не бывает, — рассеянно заметила она, будучи,
