и подошел: дескать, ты, синюха типа, слышь, заработать хочешь? — Елизавета Федоровна негромко рассмеялась: — Синюха типа, слышь…
Я неприлично прыснула:
— А вы?!
— А что я, — иронично развела руками тетя Лиза, — за мной не заржавело, знаешь ли. Старость, Яночка, имеет привилегии. Оно, конечно, кому-то старость тоже на одно лицо, особенно когда лицо не в лучшей форме. Но тут, что называется, смотри не ошибись — за ошибки, как известно, учат… — Старушка грустно улыбнулась: — Веришь ли, но старость тоже могла бы быть по-своему хороша, не будь она уж так обременительна. Жизнь часто как устроена: кажется, сперва всё впереди, а после глядь — всё вроде бы и прожито. Так и получается: настоящее мы раз за разом откладываем на потом — и в результате оставляем старости. Что ж, старость упрощает категории: будущего у старости нет, прошлое… Ну, прошлое на то оно и прошлое, что всё равно прошло. Вот и достается старости немножко настоящего, и в этом настоящем терять не так чтоб нечего, но, в общем-то, уже не слишком много… — Она чуть помолчала. — Ох, Яночка…
Подвисла пауза.
— Ну, разворчалась я, — оборвала саму себя старушка, — прямо философию затеяла. Прости, издержки возраста… Кстати, о старушках. Ты мне раньше анекдотом кое-что напомнила. Дай мне Достоевского, пожалуйста, третий том, стоит на полке слева. — Я без труда нашла на хорошо знакомых мне книжных стеллажах требуемый томик. — Спасибо, Яночка… — Елизавета Федоровна разыскала нужную страницу. — Да, я не ошиблась. Ты вот по Достоевскому про «пять старушек — рубль» — а вот сам Достоевский в «Мертвом доме». — И тетя Лиза живо зачитала: — «Один, например, зарезал человека так, за ничто, за луковицу. Вышел на дорогу, зарезал мужика проезжего, а у него и всего-то одна луковица. “Что ж, батька! Ты меня послал на добычу: вон я мужика зарезал и всего-то луковицу нашел!” — “Дурак! Луковица — ан копейка! Сто душ — сто луковиц, вот тебе и рубль!”» — Она с усмешкой отложила книгу. — Что, не бородат ли анекдотец?
Я вежливо хихикнула.
— Так-то вот, — лукаво подмигнула тетя Лиза. — Избыток знания уму не научает, но классику порой невредно полистать. Отчего бы лишний раз не убедиться, что от великого до смешного только один шаг, а вот от смешного до великого… Впрочем, от смешного до великого тоже как-нибудь дойдешь, не заплутаешь, — она как отмахнулась. — Не серчай, что-то меня всё на афоризмы тянет. Старикам простительно: раз самим уже учиться поздновато, остается только поучать… — Опять возникла пауза. — Да, в старости на собственных ошибках учиться некогда, успеть бы их исправить. — О чем-то помолчав, добавила она: — Что ты знаешь о своем семействе, Яночка? — невпопад спросила тетя Лиза.
Н-да.
С такой подачи я немного потерялась. То ли я опять чего-то недопоняла, то ли я за логикой никак не поспевала — если в этом переходе логика конечно же была. Но если логика здесь всё-таки была, тогда она действительно чего-то не договорила. А если не было, э-э… то я тут ни при чем: старость, Яночка, имеет привилегии. И на здоровье…
А-апчхи! И лишь бы впрок пошло.
(Но, в общем, смене темы я обрадовалась. Да и вам бы тоже не грешно — всё разнообразие какое-то. Тем более сама же обещала, что при случае об этом расскажу подробнее.)
Что ж, почему бы нет.
История любой семьи — история, достойная романа, и незначительных, неинтересных судеб просто нет — есть только неумелые рассказчики. Узор любой эпохи, узоры всех эпох складываются из перипетий и хитросплетений частных жизней, судеб и характеров — и притом хитросплетения и перипетии, судьбы и характеры настолько же определены паутиной времени, насколько и определяют, и даже перекраивают эту паутину. То же и в романе, где из пересечений частностей возникает общее, и в этом отношении история моей семьи ничуть не исключение, а что до мастерства или неумелости рассказчицы…
Как вы — не знаю, но вот лично я вправе извинить себя пристрастностью, и по степени пристрастности ближе для меня питерская ветвь моего семейства. Начать с того, что мой прадед был — Николай Романов. Разумеется, никакого отношения к правящей династии прадед не имел, напротив, был он выходцем из скромных разночинцев и восторженным (по молодости лет) борцом с самодержавием. Будучи до революции студентом-химиком Петроградского университета, он некоторое время принимал участие в деятельности одной из самых экстремистских тогдашних группировок — партии эсеров. Что, в общем-то, не слишком удивительно, поелику максимализм и экстремизм частенько ходят рядом, а вирус революционности в те больные годы поражал людей не только вздорно молодых, но и несравненно более осмысленных.
Гораздо удивительнее то, что летом 1917 года, когда Первая мировая война уже захлебывалась в собственной бесперспективности, прадед почему-то вдруг порвал все отношения с эсерами, за год до защиты диссертации оставил университет и добровольцем отправился на фронт. Такой вот поворот, на вид ничем не обоснованный, похожий как на прихоть, так и на прихотливую игру самой судьбы — игру, проигрыш и выигрыш в которой оказываются в результате далеко не тем, чем поначалу кажутся.
Повоевать ему толком не пришлось. В первый месяц пребывания на Германском фронте он получил ранение и в придачу к этому, уже в госпитале, исхитрился заразиться тифом. Выжил он буквально чудом, долечивался в Петрограде, в Петропавловских бараках, кстати, располагавшихся тогда на территории нынешнего — моего родного — Медицинского. Тоже, в общем-то, по-своему судьба, особенно если учесть, что тогда и там прадед познакомился с очаровательной сестричкой милосердия, которой было суждено стать моей прабабкой.
Прадеду едва было девятнадцать, прабабушке — семнадцать, оба полюбили сразу и, как оказалось, навсегда. Звали ее Лана, фамилия была — Яновская, и через нее семейство не только унаследовало частичку польской крови, но и саму фамилию. Здесь тоже целая история. Чудом выживший, как заново рожденный (и еще — влюбленный), прадед порешил начать всё с чистого листа. Перемена имени — знак перемены участи, что-то вроде жеста в сторону судьбы. Из своей фамилии прадед сделал имя, имя Николай превратилось в отчество — и Николай Романов стал Романом Николаевичем, по жене — Яновским.
Вот такая романтическая версия — наряду с сугубо прозаической. Брак они оформили примерно год спустя, революция уже не только разразилась, но и раздурилась и раздухарилась. Жить с «сомнительной» фамилией стало чревато: Романов? — а тот ли ты Романов? — а докажи, что ты не тот Романов!.. Пусть не расстрел и даже не тюрьма, но на работу было не устроиться. Сейчас оно звучит как
