имеет! Он – невероятно богатый человек! Он…
– Он – всего лишь мой отец, – прерывает меня Матвей, – на его богатство я не претендую, малыш, у меня своих бабок дохрена.
– Только не говори, что он не может создать тебе проблемы, если пойдешь против его запретов, – усмехаюсь я.
Матвей выпускает меня из рук, усаживает на небольшой диванчик, стоящий тут же, в зоне релакса, садится напротив на пуфик.
– Блин… Мира, мне давно надо было с тобой нормально поговорить… – вздыхает он, запуская пятерню в волосы, – но все никак не получалось. То ты меня прогоняешь, то бегаешь от меня, то Турции-шмурции всякие, то вообще бандиты! Не угнаться за тобой никак! Даже предложение нормально сделать не дала!
Молчу, признавая его правоту.
У нас с ним действительно как-то все непонятно.
В первую очередь, потому, что я сама долго не хотела воспринимать его всерьез, изо всех сил гнала от себя. И кто-то другой не выдержал бы, сто процентов.
Но Матвей…
У него, наверно, гены носорога в крови, точно.
Потому что догнал, настоял, заставил с собой считаться.
И теперь мы точно поговорим.
Не уверена, что итог разговора Матвею понравится, конечно, потому что я в любом случае пока при своем мнении остаюсь.
Глава 37
– Мира, если ты думаешь, что мне не пофиг на мнение отца, – Матвей, чуть подуспокоившись, продолжает говорить уже более размеренным тоном, – то ты глубоко заблуждаешься. От родительской сиськи я еще в шестнадцать лет отпал, и первые свои бабки заработал тогда же, в порту, сисадмином.
Молчу, рассматривая его серьезное, такое притягательное лицо. Чуть сдвинутые к переносице прямые брови, искрящиеся вниманием глаза, твердый изгиб губ. Он небритый, опять. И мои щеки и шея это сегодня очень хорошо прочувствовали.
Матвей держит меня за руку, перебирает грубоватыми подушечками пальцы, неожиданно аккуратно поглаживая, словно что-то хрупкое, невероятно ценное.
Каждое его движение – суть внимание и любовь. Как я раньше не замечала? Он же с самого начала таким был…
А я…
Я настолько привыкла к обычным, самым проходным мужчинам в своей жизни, к тому, что они меня используют, так же, как и я их, естественно.
И потому долго, очень долго не замечала все эти крохотные, но такие отчетливые сигналы того, что рядом со мной человек непростой. Для меня непростой.
Что он относится ко мне по-другому. И я к нему тоже по-другому отношусь. Надо же, мне тридцать восемь, а в каких-то реакциях своих я засторопилась на двадцати годах, когда получила первый, самый болючий урок-прививку от доверия и любви.
– Мой отец… – Матвей делает небольшую паузу, вздыхает, словно подыскивая слова, а затем продолжает, – ты уже поняла, что он непростой. И он всегда был тем еще жесткачом. По отношению ко мне – особенно. Чтоб ты понимала, мы богаты были всегда. Еще прадед был нехилым партийным деятелем, много чего сделал для города. Его сюда по распределению когда-то из Мурманска направили, он тут и остался. Ну, и для семьи тоже много чего сделал. Понятно, что связи с тех пор перекрестные, и, по сути, на всех серьезных местах по-прежнему сидят люди, которые друг друга или с детства знают, или их родители общались, ну, и так далее… Новая элита, мать ее. Так вот, я в это понятие никогда не попадал. Мой прадед воспитывал деда по коммунистическим законам. Жестко. То есть, всего добиваешься ты сам, без помощи семьи. Воспитываешь в себе личность, и так далее. Потом, если будет интересно, почитаешь его мемуары, они уже кучу переизданий пережили. Дед так же воспитывал отца. И отец – меня. Так что я, Мира, нихрена не мажор. И все, что у меня есть, только мое. Та квартира, где ты была, машина эта, доля в бизнесе… Отец к этому отношения не имеет. И сделать мне ничего не сможет, перекрыть кислород не получится. Мой партнер, Леванский, сейчас по уровню влияния в городе на одной планке с отцом, и войну никто не будет провоцировать. Так что, на этот счет можешь быть спокойна. Я тебя сюда привез, просто отдавая дань традициям. С отцом ссориться не хочу, но, если он хотя бы попробует что-то сказать против моего выбора, то…
Матвей замолкает, чуть сильнее сжимает мои пальцы.
– А Лиза? – почему-то спрашиваю я, вспомнив горделивый оскал его сестренки. Там тоже характер – не дай бог…
– А что Лиза? По тому же варианту, – пожимает плечами Матвей, – ее хрен заставишь что-то делать, если ей не хочется. Отец, конечно, пока над ней кое-какую власть имеет, но ей восемнадцать, учится и живет отдельно… Понятно, что все, кто с ней рядом появляются, тут же просвечиваются службой безопасности, но это, скорее, просто мера предосторожности, стандартная.
– Матвей, я все же не понимаю, как мы дальше… – начинаю я, но Матвей меня перебивает.
– А что тут непонятного? Роспись, свадьба, все такое…
– Ага… – вздыхаю я, – все сказки заканчиваются свадьбой…
– Не наш вариант, малыш, – серьезно отвечает Матвей, и взгляд его пробирает до костей своей остротой и внезапной прозорливостью, – у нас сказка только начинается.
– Матвей, – пытаюсь я возразить, – послушай меня теперь.
– Если ты опять про разницу в возрасте и всякие такие глупости, то не буду, – резко отвечает Матвей, – мне это надоело, малыш. Ты себе в голову бред этот вбила, и никак его оттуда не вытащить. Я по-всякому пробовал! Черт!
Он встает и начинает ходить по ванной комнате, продолжая говорить:
– Как меня это достало, а! Ну вот кто бы знал! Ты совсем мужиков не понимаешь, малыш, словно девочка восемнадцатилетняя! С одной стороны, это хорошо, такая чистота, что ли… Будит зверя. Я тебя как увидел в первый раз, на той лавочке… Офигеть… – он останавливается и улыбается, так светло и даже мечтательно, вспоминая нашу первую встречу. И я не могу не ответить улыбкой. Да, забавно получилось тогда.
– Да, я удивилась…
Слабо сказано, на самом деле…
– А уж я как удивился! – усмехается Матвей, – когда симпатичная девчонка оказалась матерью Погран… Э-э-э, то есть, Димки.
– Почему Погранец, кстати? – встреваю я, уже не в первый раз слыша это прозвище.
– Потому что Верещагин, – пожимает плечами Матвей. – Это Леван так обозвал, киношка такая старая есть, мы смотрели потом, ржали. Про красноармейца Сухова.
Киваю, припоминая там Верещагина. Надо же, а в школе вообще никаких ассоциаций у одноклассников Димки не было на тему его фамилии.
– Леван у нас – тот еще мастер давать имена, – кивает Матвей, – хотя, меня тупо по фамилии назвал, Серым. И прилепилось. В школе не лепилось, а в армии и теперь, на работе – только так и зовут.
Я улыбаюсь, и Матвей неожиданно наклоняется и подхватывает меня под ягодицы.
Тихо вскрикиваю, упираясь в его широченные плечи, смотрю в серые, уже темнеющие грозовым
