довольный тем, что избавился от необходимости охранять Бахчиняна, отправился со Степаном к нему домой.
Степан жил бобылём в небольшом деревянном доме из двух комнат и кухонки. Дом он построил собственными руками, демобилизовавшись из армии после возвращения из плена. Женился на любимой девушке, которую знал с детства и которая терпеливо ждала его все годы воинской службы и иноземного рабства. Семейное счастье было недолгим: двоюродный брат со своей с Степановой жёнами поехал поздней весной на грузовой машине навестить дальних родственников. Дорога пролегала по речному зимнику. Лёд уже подтаивал. Машина раскатилась в наледи, перевернулась вверх колёсами и попала в зажор. Все погибли. Жена Степана была на сносях. Новой семьей он обзаводиться не захотел, взял на воспитание дочь погибшего брата.
Так, ведая друг другу истории своих жизней в последние годы, друзья перешли на разговор на излюбленную обоими политическую тему. На ней оттачивал социальные зубы едва ли не каждый россиянин: всем хотелось понять, почему так легко и быстро развалилось, казалось бы, несокрушимое здание социализма? почему безропотно сложила оружие восемнадцатимиллионная армия коммунистов? почему кучка национальных предателей захватила власть? почему страну превратили в скотный двор? и какая даль открывается перед взором вновь обездоленного, униженного и дичающего от беспросветной нужды народа?
– А давай-ка, Стёпушка, обратимся к старушке-истории. Как говорили древние: история магистра ест.
– Что за магистра?
– Ну, учитель жизни, что ли.
– Ты своими латинизмами меня по мозгам не шлёпай, – Степан допил водку из стакана, – излагай ясно и коротко.
– Извольте, товарищ Сокол. По долготе не знаю, как получится, но скажу вразумительно. Первая перестройка советского общества предпринималась во второй половине пятидесятых – начале шестидесятых годов. Пытались избавиться от сталинского казарменного социализма, то есть административно-командной системы или бюрократического централизма. Избавились?
Степан помотал головой и показал фигу.
– Правильно. Встали на платформу волевых решений на всех уровнях социального управления, начиная от генсека Хрущёва и кончая каким-нибудь задрипанным секретаришкой райкома в тьмутаракани.
– Вроде бывшего нашего, – уточнил Степан.
– Ну, допустим. Хотя он уж и не такой плохой мужик.
– Мне, друг мой, лучше знать. Гони лошадей дальше!
– Опоры на науку не было. Все решения стояли на позиции утопии. Это разрушало экономику, особенно сельскую. От идеологии сталинизма приплыли к волюнтаристской идеологии «хрущевизма». Согласен?
Степан качнул головой и показал две фиги.
– Дорогой Никита Сергеевич Хрущёв начал тихой сапой восстанавливать культ личности на убийственной критике культа Сталина. Жестоко за это поплатился, и социалистический корабль плавно, без крови и потрясений – спасибо Никите Сергеевичу! – приплыл к культу Брежнева. Помнишь, что вытворялось при нём?
– Смутно, – сказал Степан, – если ты такой умный, то напомни.
– Я не умный, товарищ Сокол, а начитанный и здравомыслящий.
– Ты вроде как обиделся, – Степан простодушно прищурился, – ты что, друг?
– Не мешай, – отмахнулся Алесь, – собьёшь с панталыку.
Степан поднял ладони на уровне груди, задёргал ими, как бы отмахиваясь от Алеся.
– Так вот. При дорогом Леониде Ильиче началась массовая деморализация людей во всех слоях общества. То есть в порядке вещей стали враньё, воровство, угодничество, пьянство, казнокрадство и так далее, и тому подобное. Но тихо, незаметно. Согласен?
– Без колебаний. Потому-то безмозглому Мишке Горбачёву ничего не стоило всё обрушить!
– Так точно, – по-военному подтвердил Алесь правоту мыслей друга.
– Горбачёв, при всём первоначальном, очень уважительном отношении к нему народа, встал на путь национального предательства. Всех друзей соцлагеря бросил на произвол судьбы. А Борька Ельцин этот процесс вывел на разграбление страны. Что она из себя сейчас представляет? Скотный двор. Власть себе жизнь устроила, а о народе забыла!
Степан изобразил две фиги, а между ними просунул лицо с высунутым языком.
В советское время он работал секретарём райкома комсомола. Ему ли было не знать, что почти все партийные вожди, даже самые мелкие сошки партийного и комсомольского аппарата считали, что всё, что делается в стране, исходит от них и к ним возвращается. И только они способны возглавлять и вести за собой народ. А потому требовали к себе особо почтительного отношения. Большинство этих людей тихой сапой пробрались и в новую власть, теперь уже в открытую демонстрируя чиновничье пренебрежение и хамство, только на несколько порядков выше.
– Да, так! – одобрил Алесь клоунаду друга. – Всё, что сеялось подспудно и утаивалось в брежневские времена, сейчас расцвело махровым цветом. И мне трудно быть патриотом, находясь на службе этих высокопоставленных скотов, цинично и безнаказанно устроившихся на народном горбу.
Алесь замолк и уставился взглядом в одну точку.
Степан заметил: Алесь говорил, а мыслями иногда улетал куда-то, думал о чём-то.
– Давай сменим тему!
– Давай, Стёпка!
Они выпили, не закусывая. Сквозь стены глухо доносились тикающие звуки работающего на краю села локомотива. Вдруг они пропали. Свет погас. Чертыхнувшись, Степан нашарил на комоде свечу. Чиркнул спичкой. Воцарившись на донышке перевёрнутой стеклянной банки, свеча дала неяркий печальный свет.
– Тебя, я вижу, ещё что-то беспокоит? – Степан кончиком ножа подправил ниточку свечи, с колеблющимся от дыхания белым язычком.
– Да вот сказать вроде как-то стыдно, а утаить – грех. Девчонку сегодня в клубе на собрании увидел. Красавица писаная! Никак из памяти не выветривается. Стоит перед глазами. Наваждение какое-то!
– Знаю я это наваждение, – как бы с неохотой сказал Степан, – присуху востроглазую! Она мне двоюродной племянницей приходится.
Хлопнула входная дверь. Степан прислушался к шорохам чьих-то ног.
– Да вот и она сама, легка на помине!
В комнату вошла девушка. Поздоровалась и одарила Алеся такой улыбкой, от которой, как ему показалось, даже свеча начала гореть ярче. Девушка, на правах хозяйки, без приглашения села за стол напротив Алеся.
– Будем знакомы. Меня зовут Дэги.
– Очень приятно. Алесь.
– О, красивое имя!
– Да и у вас… оригинальное.
Алесь взялся за бутылку, поискал глазами сосуд, пригодный для того, чтобы налить гостье водки. Но ни рюмки, ни стакана на столе не оказалось.
– Оставь это, – остановил его Степан, – солдафон! Кто же девушку без спроса у неё сивухой угощает? Она не пьёт ни водки, ни вина. И не курит.
Степан встал, нежно обнял Дэги.
– Я сейчас тебе чайку заварю.
– Да я сама, дядя Стёпа, – вскинулась Дэги. Я ненадолго. Только вас попроведать!
Степан принёс большую фарфоровую чашку.
– Твой любимый. Зелёный. Чаю всегда найдётся уголок в пузе!
– Скажете тоже, дядя Стёпа, – Дэги поправила длинную косу за спиной и принялась отхлёбывать чай из чашки, обхватив её ладонями.
Алесь мог разглядеть её лицо. Его поразила изумительная белизна и чистота кожи, малиновая пунцовость губ и прищурная атласность глаз, похожих на чёрную ягоду смородины в последней стадии спелости – с кариночкой на
