— Ах, как же это так? — Каролина Карловна смотрит на сына расширенными глазами. — Ведь мы верили в него, пели "Боже, царя храни". Казалось, все так прочно.
— Верили, — жестко сказал Евграф Николаевич. — Были как слепые, теперь открылись глаза — правду увидели.
— Скажи, Графчик, скоро ли конец войне? Может, помиримся с Германией?
— Конца войны не видно. Нам говорят: сражаться до победы. Что-то должно произойти.
— Но что?
— Не знаю, мама, но чувствую, что-то важное. Все полетит к чертям в тар-тарары.
— Страшно становится, сынок. — Каролина Карловна сжала руку Крутеня. — Давай о тебе поговорим. Как ты жил эти годы? Редко пишешь, о себе ни слова.
— Что писать? Воюю. А жил, как все живут на фронте. Конечно, трудно, иногда нестерпимо, но я офицер, командир части, должен являть пример.
— Наверно, ранен был?
— Нет, Бог миловал.
— Это так опасно — летать под пулями врага. Опаснее, чем на земле? Правда?
— Что поделаешь, мама, сам выбрал себе такую стезю. Завтра опять на фронт.
— Полковник Клименко тоже на фронте. По за тебя я больше боюсь. Береги себя, милый.
— Прошу вас, Каролина Карловна, больше не запрашивать обо мне. Это неудобно.
— Ну вот, опять Каролина Карловна! Мама я тебе, мама!
В разговор вмешался Вадим:
— Расскажи, братец-капитан, о своих воздушных боях. Как немцев колошматил?
— Малыш, — Крутень рукой притянул его к себе. — Не так это просто. — Иногда и меня колошматили.
— Красивый какой! — Вадим осторожно тронул Георгиевский крест на кителе Евграфа Николаевича. — С белой эмалью и золотом.
— Ну хватит, Вадик, — остановила его мать. — Дай нам поговорить о серьезных делах. Сынок, когда видел Наталью в последний раз?
— Давно, когда был в Киеве по служебным делам.
— Пишет она?
— Редко, по нескольку слов.
— Видно, хорошая девушка. Жениться бы тебе на ней.
— Когда? — горько улыбнулся Крутень. — Война не дает передышки. Да и время ненадежное. Стукнет пуля — и останется молодая вдова. Лучше уж одному.
— Не говори так, милый, — истово перекрестилась Каролина Карловна, — не накликай беду.
— Я не суеверен.
— Давай обедать. Водочки выпьешь чарку?
— Я не пью, мама.
— Так и ни капли?
— Ни капли, дал зарок.
— Ну и молодец.
15 марта 1917 года в Управлении военно-воздушного флота капитану Крутеню было вручено распоряжение:
"Ввиду предстоящего назначения вас командиром боевой авиагруппы Юго-Западного фронта, предлагаю вам отправиться в распоряжение инспектора авиации Ю.-З. фр.".
Итак, снова Юго-Западный фронт, знакомый по прежним боям.
Каким он представляет себе авиационную группу?
На этот счет у него сложилось давнее и твердое убеждение, высказанное им в брошюре, только что изданной в Петрограде.
Сильная авиационная группа должна быть создана для безусловного и решительного подавления воздушного противника на самом важном участке фронта, где намечается наступление русских войск. Крутень воочию убедился во Франции, на Сомме и под Верденом, насколько эффективна концентрация сильной авиации, которой даны все средства.
Хорошая истребительная группа должна иметь в своем составе восемь истребительных отрядов, по двенадцать летчиков в каждом. Именно так сделано у французов. Но у них самолетов — хоть отбавляй. А в России, где аэропланов сравнительно мало и которая живет в основном щедротами союзников, можно остановиться на шести отрядах, даже хотя бы на четырех. Главное — дать на формирование истребительных групп все самое лучшее. Евграф Николаевич мысленно слышит возражение: "Где мы возьмем столько лучших самолетов и лучших летчиков? В каком положении окажутся остальные авиаотряды?" И тут же отвечает: "Ничего не поделаешь — надо раскошеливаться, если мы намерены создать сильную истребительную группу. Она во главе с командиром будет подчинена непосредственно только заведующему авиацией армии, которая бросает ее порознь или в одно общее место всего русского фронта для абсолютного подавления воздушного противника. Так было в прошлом году под Луцком, когда наши истребители подавили немцев".
Задачи истребительной группы весьма сложные, из них постоянные таковы:
Завеса из патрулей для охраны боевой линии от пролета неприятельских летчиков.
Охрана корректировщиков по специальному вызову в тех местах, где несется патрульная охрана.
Привходящие задачи можно изложить так:
Снижение неприятельских воздушных шаров.
Разведка истребительными патрулями в три-четыре аппарата отдаленного пункта.
Сопровождение своего разведчика-тихохода тремя-четырьмя истребительными аппаратами.
Есть еще задачи исключительные. Это — связь со своими оторвавшимися частями войск, бросание запи-сак и припасов, расстрел заведомо скопившихся резервов противника, ночная охрана районов, но только, от цеппелинов.
У капитана Крутеня все продумано до мельчайших деталей. Отряды группы базируются в одном месте, за серединой обслуживаемого фронта в 25–40 верстах от боевой линии, обязательно у железнодорожной станции, чтобы они быстро снабжались бы всем необходимым и перебрасывались в случае надобности в другие места. Все это и многое другое четко изложено в работе "Создание истребительных групп в России", но Евграф Николаевич знает, что ему предстоит отстаивать свои планы в вышестоящих военных инстанциях… Косность и недопонимание все еще бытуют, несмотря на ощутимые удары, нанесенные войной.
Капитан Крутень прибыл в канцелярию инспектора авиации. Совсем недавно здесь восседал и правил делами военно-воздушного флота великий князь Александр Михайлович. Ныне за столом августейшего сидит бывший есаул 5-й Кубанской казачьей батареи Ткачев. Блестящую карьеру сделал этот военный летчик, бывший командир 20-го авиаотряда. Он сбил всего лишь один неприятельский самолет, совершил несколько разведок, но всегда мог подать свои боевые дела как наиважнейшие, наихрабрейшие. Умел должным образом польстить великому князю, получить в период боев отпуск в Сочи ввиду "переутомления и нервности, не позволившей мне совершать полеты". Неудивительно, что в 1916 году он был назначен инспектором авиационных частей Юго-Западного фронта. Казачьи войсковые звания отброшены, ныне он подполковник, а позднее приказом по армии и флоту будет назначен авиадармом и произведен в полковники.
Крутень по-строевому докладывает о прибытии. Ткачев невольно встает с кресла и протягивает пришедшему большую тяжелую руку. И весь он, широкоплечий, тяжелый на вид, довольно высокий, со светлыми усами на лице очень смахивает на казачьего старшину. В осанке его, в движениях чувствуется властность, соответствующая высокому чину, перенятая у великого князя.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
