и флегматично спросил у жреца:
– Ты что, творишь что-то неприличное?
Октай, как показалось, всерьез задумался.
– Я не делаю ничего, что не делаю обычно, – наконец изрек он. – Насколько это неприлично – решать не мне, а тебе.
Я хмыкнул, оценив хитрый ответ. Но прикосновения Октая не несли в себе никакой двусмысленности, да и смотрел он абсолютно спокойно. Массаж же и вовсе настроил на самый благодушный лад…
– Байгал, что он делает неприличного? – спросил я лениво.
Байгал стоял над костром воплощением праведного гнева. Казалось, еще чуть-чуть – и огонь взметнется, окутывая его фигуру вихрем. Заклинатель готов был сорваться и заорать, но сдержался и, сопя, словно кипящий чайник, процедил:
– Он показывает шею, оголяет запястья и… – его руки сжали веер так, что он не треснул лишь чудом, – и дышит!
– О! – только и смог высказаться я на такую претензию.
Значит, прикасаться к чужим ногам – это действительно норма, а показывать шею и запястья – ни-ни? Ладно, допустим. Разные культурные заморочки наделяли интимностью разные части тела. Но вот чтобы было неприличным дыхание? Серьезно?!
– Ты развратник, Октай! – выговаривал Байгал. – Бесстыдник! Как такого принял Нищий принц?!
Бедный Октай даже устыдился и опустил голову. Уши у него заполыхали, и он, бросив на меня несчастный взгляд, приспустил рукава. Я понимал, почему запястья у него чуть ли не постоянно находились на виду – рукава были длинными, широкими и неудобными. Как в них что-то делать прилично, я не представлял. Что касаемо шеи – да у него, блин, была длиннющая коса! Как с такой прической спрятать шею? Распустить волосы? Ничего, что в распущенном состоянии они свисали чуть ли не до колен, а волшебной заклинательской способности всё время держать гриву за спиной у него не было?!
Байгал тем временем не успокаивался и всё продолжал доставать жреца и меня вместе с ним.
– Октай, – окликнул я.
– Тэхон, – он покраснел еще ярче и попытался оправдаться. – Я не специально, просто…
Просто кое-кого тут надо было поставить на место и не мешать людям отдыхать!
– Ну-ка покажи, как ты дышишь неприлично! – попросил я.
Октай помедлил, но засопел, глядя на меня, словно жертвенный ягненок.
– А теперь покажи, как надо прилично дышать.
Октай сосредоточился и снова засопел. Байгал одобрительно кивнул:
– Вот, правильно, так и продолжай.
А я послушал, подумал, поерзал, устраиваясь поудобнее, коротко усмехнулся и объявил во всеуслышание свой вердикт:
– Не слышу разницы.
А слух у меня был абсолютный, и я не ошибался. Приличный вариант показался мне всего лишь чуть медленнее, но каждый человек дышит в своем ритме!
Треск, с которым порвался шаблон у этих двоих, кажется, услышали даже на Горе Тысячи Голосов.
– Тэхон?! – вскрикнул Байгал, и в этом вопле было всё.
Жрец уронил мою ногу.
– Можешь продолжать вести себя неприлично, Октай. Не пойми меня неправильно, – сказал я, прикрыв глаза. – Просто я не вижу в твоих действиях – и уж тем более в дыхании – ничего особенного. Если тебе так удобнее— пожалуйста, можешь хоть ногти грызть. Только в носу не ковыряйся. Нос – это всё-таки перебор.
Байгал издал странный звук: нечто среднее между отвращением и удивлением.
– Я рад, что правильно понял тебя, Тэхон, – улыбнулся Октай с искренним облегчением и снова приступил к массажу.
– Вы… Вы ужасны! Так безнравственно себя вести нельзя! Бесстыдники! – простонал Байгал.
Я рассмеялся, представив его реакцию на мой мир, с его рекламой нижнего белья, модой на джинсы и короткие рукава. В лесной тишине смех прозвучал воистину злодейским, под стать репутации Господина Горных Недр.
– Демоны! Оба!
– Ты достал, Байгал, – в сердцах сказал я. – Мы не на великосветском приеме, а в лесу! Кого ты тут собрался впечатлять манерами? Кровососов? Или ты и их прихлопываешь, придерживая рукава и с приличным дыханием? Интересно посмотреть!
И всё бы ничего, но в кустах раздался ошеломленный кашель и быстрый шорох, словно кто-то припустил в глубину леса со всех ног. Я едва удержал каменное лицо, вспомнив, что здешний лес – место густозаселенное, а обитающие тут кровососы гораздо больше и разумнее комаров и клещей.
Байгал метнулся на звуки, обнажив меч. Раздался влажный хруст, короткий вскрик – заклинатель вернулся всего через несколько секунд, на ходу вытирая окровавленный меч широким листом и манерно оттопыривая мизинец с хучжи в сторону. Кровь на клинке была фиолетового цвета, что на секунду заставило меня задуматься о её составе и конкретной видовой принадлежности несчастной нежити.
– В бою допустимо не блюсти приличия, – пробурчал Байгал и упрямо добавил, гордо взмахнув волосами: – Но истинный мастер не допустит этого даже в бою!
– Хорошо, что мы не мастера-заклинатели, да? – пробормотал я, когда он рванул на очередной шорох – только волосы взметнулись.
Октай с улыбкой кивнул и тихо прошептал:
– Не волнуйся. К нам не подойдет ни одна нежить.
– Да понял я. Ты жрец, у тебя защитный круг прокачан до восьмидесятого уровня, – пробормотал я.
Вода тихо забулькала в котелке. Пока Байгал носился по округе и отводил душу на всех, кто попадался под разгоряченную заклинательскую руку, мы сделали чай и похлебку, поели. Одеял было всего три, и одно мы использовали как матрас. Ночь выдалась прохладной, и, недолго думая, мы легли вдвоем. Когда я пригрелся и почти уснул, Октай вдруг выдал:
– Я с детства служил наложником в гареме тети императора.
Я промычал что-то невразумительное, помолчал и, не зная, как реагировать, спросил:
– Красивая хоть была?
Октай, похоже, ожидал совсем другого вопроса и опешил:
– Кто?
– Тетка императора.
– Нет, – признался жрец и смачно облил бывшую хозяйку: – Страшная, убогая, лысая и вонючая! Она носила парики из волос слуг и всё время сосала гвоздику. Теперь я ненавижу гвоздику.
Я вздохнул. В суровые времена невозможно было найти легкие судьбы. Октай еще смог вырваться, и чего это ему стоило, мне не хотелось знать. Как и о том, сколько мальчиков осталось в том гареме.
– А я сын актрисы и родился с уникальным высоким голосом. Я могу петь как женщина. Меня с раннего детства настраивали на карьеру артиста, учили, вкладывали силы. Я десять лет отдал сцене, а потом понял, что эта жизнь мне совсем не подходит…
По губам Октая скользнула странная, какая-то ностальгическая улыбка.
– И ты решил стать врачевателем.
– Я решил создавать лекарства. Теперь я работаю на международную компанию. Придумал лекарство от чахотки.
– Почему не врачеватель?
– Видишь ли, я ужасно боюсь крови. Какой-то совершенно непреодолимый страх. Всю жизнь преследует.
Октай притих, и в его глазах на миг вспыхнула такая тоска, что мне стало не по себе.
