не вспоминает уже, а моя война давно уже в прошлом, поэтому думаю я об этом с юмором. Надо будет на новеньких посмотреть, если они уже есть, потому что проблемы бывают разные, а проклятья мы, как выяснилось, не идентифицируем. Значит, надо учиться в этом направлении, а то будем таксомотором работать, типа «подбрось до больницы». Кстати, а как здесь родовспоможение устроено?
Вот опять возвращаюсь мыслями к работе, лежа спиной на воде, а Варенька в это время прыгает через меня в компании двоих дельфинов. У дельфинов получается, у любимой нет, поэтому она меня время от времени притапливает, вышибая из мыслей. В конце концов я деланно рычу и устремляюсь за ней, а она стремится убежать, повизгивая от азарта.
— Попалась! — я хватаю ее за… хм… купальник.
— Попалась, — соглашается Варенька, разворачиваясь ко мне, чтобы обнять.
Любимая моя, самая-самая… Как я мог без нее раньше жить, улыбаться, работать да даже дышать? Совершенно этого не понимаю, потому что она у меня чудо, просто полное волшебства чудо и ничего чудеснее я представить не могу. Наверное, и не надо ничего представлять, а только обнимать Вареньку, ощущая себя самым счастливым на свете.
Глава двадцатая
Варя
Так сказать, с корабля на бал. Едва мы успеваем вернуться, загоревшие и просоленные морем, как нас во дворец зовут. Ну зовут, надо идти, поэтому, провожаемые напутствием мамы, мы и идем. Тут идти-то всего ничего на самом деле, нечего карету гонять, надо и ножками потопать время от времени, но укладку Сережа берет, потому что привык он так, случаи бывают разные.
Дворцовые двери открываются сами, стражник только бросает взгляд на нас и кивает. Ну оно и логично, одежда на нас специально для нас сшитая, ни у кого такой нет, ну и по медали у меня с Сережей, таких тоже нет больше ни у кого, да и пилотки, совсем не смотрящиеся диковато. Кстати, о пилотках — прохожие некоторые, увидев красную звезду, будто хотят обнять, что говорит об их памяти.
Заходим мы во дворец и слышим очень знакомые крики, поэтому я поворачиваю совсем не в сторону тронного зала, заходя в… наверное, это столовая, где знакомые мне уже царевна Милалика с женихом своим пытаются чем-то накормить маленькую капризулю.
— Нихацунибудю! — выдает малышка, отворачиваясь от ложки.
— А кто у нас такая капризуля тут? — я присаживаюсь рядом со столом, чтобы смотреть даже чуть снизу вверх. — Такая хорошая девочка — и капризничает, а почему?
— Нихацу! — отвечает малышка.
Причины такого поведения могут быть разными, поэтому Сережа сейчас допрашивает царевну с женихом ее, а я, отобрав ложку, пробую, чем ее кормят, сразу же улыбнувшись. Понятно все: творог кисловат, вот ей и невкусно получается, ну и от любви к искусству капризничает, конечно.
— Варенье или мед есть? — спокойно интересуюсь я, отвлекая малышку игрой.
— Есть, — кивает жених царевны, хлопнув в ладоши и отдав какое-то распоряжение.
Спустя несколько минут все уже в порядке — годовалый, очень развитый ребенок спокойно кушает, а я объясняю царевне Милалике некоторые нюансы кормления маленьких детей. Она мне внимает, временами только косясь на перстень лекарский с некоторым удивлением в глазах. Но в этот момент я вовсе не думаю о том, что передо мной царевна, а просто инструктирую девочку в отношении того, что полезное должно быть вкусно.
— Представляешь, он мало того, что мой коллега, так еще и тезка, — удивленно делится со мной мой Сережа.
— А вы оба, судя по медалям, точно не из девяностых, — замечает царевна.
Тут я вспоминаю, с кем разговариваю, но этикета все равно никакого не знаю, поэтому просто извиняюсь, вызывая улыбки на лицах. Милалика меня расспрашивает, рассказывая и свою историю. Она, оказывается, попала в лихое время смуты и всеобщего бардака. В девяностые, значит, при этом только чудом избежала и насилия, и избиения, и чего похуже, а потом уже и тут были у нее приключения, при этом не самые простые. И царевну, значит, не пожалели, так что и нам нечего плакать.
— А вы к маме зачем? — интересуется Милалика, с которой мы теперь на «ты».
— Задумка у нас, — объясняю я. — О единой системе медицинского обеспечения.
— Система Семашко тут не пройдет, — качает она головой. — Или у тебя конкретные предложения?
Почему «или» я не понимаю, но начинаю рассказывать и о базовой «оперативной» больнице, и о службе «скорой помощи», и о централизованной помощи, то есть не лекарь на дом, а к нему в больницу, ну и все, продуманное за это время тоже. Милалика крепко задумывается, я это вижу, а Сережа мой со своим коллегой о чем-то негромко беседует. Видимо, это их дела, летучемышиные. Я же стараюсь убедить Милалику в необходимости такой службы, но она останавливает меня.
— Сережа, Маша на тебе, — сообщает царевна. — Я скоро! Пойдем-ка, — зовет она меня за собой.
— А справится с дитем? — интересуюсь я.
— Он офицер! — хихикает в ответ Милалика, утягивая меня за собой.
Насколько я понимаю, идем мы… А вот мы и пришли, прямо в тронный зал, только входим в него сбоку. Я как раз вижу Евлампия, о чем-то беседующего с царицей, и тут только вспоминаю о времени, но принять виноватый вид мне не дает царевна, утаскивая меня с собой.
— Мама! Мама! — восклицает она, бросаясь к царице. — Ты только послушай!
— Вот они куда делись, — понимающе кивает женщина, обнимая свою дочь. — Ну, рассказывайте.
— Мамочка, — начинает царевна. — Они вот предлагают всех лекарей, знахарей, повитух объединить! И им проще будет, и люди пойдут охотнее, а еще они хотят сделать так, чтобы можно было позвать!
Очень громко, но непонятно. Я бы не поняла, а вот владетельница этих земель, похоже, отлично понимает дочь, поэтому у нас начинается деловой разговор. Я начинаю с того, что нужна статистика по болезням, профилактика и скорая на случай сюрпризов. Меня слушают очень внимательно, не перебивая, что приятно, конечно. Ну и об обучении персонала тоже рассказываю, конечно.
— Болеют сильно только дети, — вступает Евлампий. — И только пришедшие извне. Ушибы, переломы случаются, ну и роды
