на работу. Заверив нашими перстнями работу, мы покидаем это место. А на улице уже темно, но не страшно, потому что прямо напротив пункта этого стоит карета, а в ней внимательно смотрящая на нас мама.
— Ой, — говорит Варенька, старательно прячась за мной. — Что сейчас будет!
— Домой зайти надо было, — понимаю я, ну, надеюсь, на березовую кашу мы не наработали.
— Садитесь уж, — улыбается наша мама, оценив виноватый вид моей любимой. — Кушать вам давно пора, а вы все делами заняты.
— Мы больше не будем, — обещает Варенька, заставляя маму рассмеяться.
Оказывается, царица предупредила мамочку нашу, потому что сами мы не догадались, поэтому она сильно не беспокоилась, приехав, когда посчитала, что мы скоро вернемся. Такими темпами, мы домами дружить будем, потому как меня мама Милалики запомнила, а я и не ожидала даже… Ну вот, пока едем домой, я рассказываю о наших успехах. О том, чего Варенька достигла, чего я с тезкой добился, об оберегах новых, что скоро появятся. Любимая моя выглядит все счастливей с каждой минутой — очень ей идея с оберегами нравится.
— А еще вы помогли покормить младшую царевну, — кивает мама, показывая свою осведомленность.
— Творог у нее кислый был, — объясняет Варенька. — Ну, для детей кислый, вот и капризничала, а как меду добавили — быстро все съела.
— Только это «не хочу, не буду» и «мама» еще — ее единственный словарь, — комментирую я. — Так что капризуля, конечно, хоть и всеми любимая.
Варенька высказывается на тему того, что дитю можно, я ей сообщаю, что не только дитю, и она успокаивается, прижимаясь ко мне. Как раз в этот момент мы домой и прибываем.
Глава двадцать первая
Варя
— Проклятья бывают: самопричиненными, случайными, целевыми, площадными… — голос Мефодия Игоревича усыпляет, несмотря на то что говорит он важные вещи. — Вот сейчас нам Аленушка расскажет о самопричиненных проклятьях.
— Ну я не знала же! — поднимается худенькая девочка с большими грустными синими глазами. — Мама говорила о том, что я родилась, чтобы им жить мешать, вот я и подумала — лучше бы меня не было… — она падает обратно в объятия похожей на нее девочки.
— Аленушка не была родной дочерью, — произносит учитель. — Ее опекунам нравились слезы ребенка, украденного ими же из родной семьи. Но именно так девочка наша наложила на себя проклятье, которое не было снято при поступлении.
— Люди иногда такие звери, — вздыхаю я, потому что мне ли не знать.
Мы в школе, каникулы кончились, вот и оказываемся мы снова за партой. Учиться не хочется просто до слез, даже и не знаю, что со мной такое. Сережа посматривает на меня задумчиво, а я желаю только спать. Спать, спать и спать, хотя вроде спала достаточно. Непонятное что-то. Может быть, просто настроение такое да память детская играет, поэтому надо сосредотачиваться.
Спустя две недели каникул все девочки улыбчивые, посвежевшие, радостные. Больше нет страха в глазах, не иначе чудо какое-то случилось. Общаются активно, знакомятся, совсем не боятся, просто совершенно. По-моему, это очень хорошо, но то чувство, которое Сережа называет «чуйка», подсказывает, что сюрпризы будут. Ну, укладка у нас с собой, мы ко всему, в общем-то, готовы, так что можно быть спокойной и сосредоточиться, наконец, на теме урока!
— Определение проклятий производится вот таким жестом, — демонстрирует учитель. — Ну-ка, все повторили этот жест!
Это интересно, я воспроизвожу жест, естественно, ничего не зафиксировав, а Мефодий Игоревич кивает, затем что-то сделав с манекеном, стоящим в углу. Жесты его рук плавные, правда, у меня создается ощущение, что это показуха, он может и без этого обойтись.
— Ну-ка, теперь попробуйте определить, проклят ли этот манекен и как именно, — произносит Мефодий Игоревич.
Я машу руками, фиксируя желто-синее свечение. Таблица цветокодировки лежит передо мной, так что определить, с чем имею дело, получается довольно легко. Учитель, получается, наложил сглаз обыкновенный, который специально лечить можно, но он сам спадет часа через два. Логику я теперь понимаю, приобретя таким образом новый инструмент. Интересно, нашего учителя специально попросили о проклятиях с нами заговорить или же это обычная практика?
Урок заканчивается, а я все думаю о том, насколько просто определяются проклятья. Значит, две недели назад до учениц просто никому не было дела? Альтернативно можно предположить просто феерический бардак, во что я, кстати, верю. Насколько я помню, бардак действительно был очень серьезным, значит, возможно, все дело было именно в этом.
Кстати, информация о том, что проклятье человек может наложить на себя самого по той или иной причине, — драгоценная информация. Надо ее учитывать в дальнейшем. Я даже проснулась от этого! Значит, в процедуру первичного осмотра надо включать контроль на проклятья. Я беру лист бумаги и записываю. Сережа заглядывает в то, что я пишу, а потом молча сует мне под нос вполне современного вида блокнот, в котором прописан уже измененный алгоритм. Сначала я реагирую обидой, потому что никому не надо, что я записала, а потом благодарность: любимый обо мне подумал!
— Что-то с тобой странное, — задумчиво произносит жених, поглаживая меня по волосам. — Ладно, пойдем на следующий урок.
— Пойдем, — киваю я, затем отвечая на его замечание: — Сонливость странная, что после отдыха вообще непонятно.
— Вот и мне непонятно, — вздыхает он. — Может быть, что-то девичье, специфическое…
— Потом надо будет книгу почитать, что Евлампий прислал, — повторяю я его вздох. Слабость нарастает, и мне это совсем не нравится, потому что причин этому нет. — Постой-ка.
Я тащу из укладки стетоскоп, чтобы послушать себя, насколько это возможно. Мы стоим в классе возле первой парты, я слушаю, но не слышу ничего особенного. Тем не менее что-то в ритме мне не нравится, но что именно, сформулировать не могу. Где-то я такое уже слышала, даже наблюдала, но вот что это…
— Не понимаю, — качаю я головой. — Что-то не нравится в ритме, но сформулировать не могу. Проклятий нет, так что придраться не к чему…
— Дай послушаю, — предлагает Сережа, я протягиваю ему трубку.
Он слушает, но по его лицу я вижу, что он тоже не понимает, а слабость то
