знаешь? — сильно удивляется любимая.
— Не вы первые, — хихикает мама. — Так что мойте руки и идите есть, скоро и Любава прискачет, у нее сегодня короткий день.
— Ура! — радуется Варенька, сразу же утаскивая меня к рукомойнику.
Я подозреваю, что Яга нашу маму предупредила, а если даже и нет, то ничего страшного в этом нет, потому что восприняли нас нормально, ругать и не думали, значит, все действительно хорошо. Интересно, много еще таких засад на нашем пути? Надо маму спросить, она-то уж точно знает. Может, и расскажет нам, чего ожидать и что делать ни в коем случае нельзя?
На прямой вопрос, заданный за обедом, мама, кстати, улыбается. Очень по-доброму улыбается, кивая в ответ. Значит, расскажет, что уже хорошо, а вот нам нужно прочитать две толстенные книги… Ну, скорочтением я в прошлой жизни владел, Варенька тоже, потому что на скорой иначе никак, так что, наверное, справимся.
— Вы сегодня читаете и на улицу не выходите, — просит нас мамочка, — а то будет у нас город-сад, а не столица. А вот завтра я вам расскажу и покажу, что делать нельзя.
— Ура! — радуется Варенька, подпрыгивая на стуле.
Обед у нас очень вкусный, хоть часть блюд мне незнакомы. Приходится спрашивать, удивляя нашу маму, делающую какие-то свои выводы. Ну так а чего ж… разносолов у нас не было, что детский дом, что училище, что армия… ну вот теперь есть, поэтому изучаем, как что называется.
— Пошли читать! — вытаскивает меня из-за стола моя неугомонная, явно желающая приобщиться к наукам поскорее.
Хотя я понимаю, откуда столько энергии: она, получается, дважды к батарейке приложилась, потому и активная такая, как заяц на батарейках. Мама, правда, говорит, что за день мы излишек хоть частично сольем и будет проще, а пока надо следовать за активной моей.
Глава двадцать вторая
Варя
Вспоминается: «Нельзя совать кошку в микроволновку». Мамочка нам рассказывает, что не надо делать, слава Асклепию, микроволновок тут нет, а тот факт, что из отхожего места пить нельзя, до нас не доводят, но вот все остальное… Мы с Сережей легко входим в резонанс, и это надо учитывать. Резонанс означает, что если мы вдвоем колдуем, то результат усиливается в несколько раз, потому что истинная любовь. Не просто название, получается, а влияющее на все что угодно состояние.
Под мамины лекции, изучение книг с колдовскими подходами к лечению и заданиями от Яги проходит эта неделя. Теперь я намного лучше понимаю инструменты, нам с Сережей доставшиеся: и колдовство, и ведовство. Есть еще снадобья, то есть фармацевтика, ну и чистописание — бич любого врача. И это еще не все предметы…
Что мне нравится: опасности что колдовства, что ведовства очень четко прописаны. Мир сам себя защищает, поэтому описанное во многих книгах нашего мира «черное колдовство» просто невозможно: «око за око» работает на все сто процентов. Поэтому нам и ошибаться нельзя, потому что именно «око за око». При этом, правда, вопрос: как самозванцы-то лечили?
— Мамочка, а как самозванцы лечили, если ошибаться нельзя? — интересуюсь я у мамы, прочитав о принципах воздаяния.
— Они не лечили колдовством, доченька, — улыбается наша мама. — Больше советовали, а если что и делали, то точно не колдовством.
— То есть, если мы интубируем кого не надо было, воздаяния за это не будет, — быстро делает вывод задумчивый Сережа.
— Мы так не умеем, — возражаю я ему.
— Не умеем, — соглашается любимый. — Но важен принцип.
Принцип действительно важен, тут он прав. Значит, при лечении колдовством надо будет перепроверяться — а работает ли это на снадобьях? С одной стороны, хорошо, что умышленное нанесение вреда именно колдовством невозможно, но кроме колдовства есть много других возможностей, те же пресловутые препараты-наперстянки, так что, прежде чем работать, надо очень хорошо понимать возможные последствия.
— Малодушные мысли давим? — интересуется обнимающий меня любимый.
— Ага, — киваю я. — Страшно…
— Ошибиться всегда страшно, — напоминает он мне, поглаживая по голове. — Поэтому, пока колдовство хорошо не изучим, работаем своими методами.
— То-о-очно! — улыбаюсь я.
Не помогать, не спасать мы просто не умеем, потому что педиатр — это диагноз, так наш профессор говорил, а вот пугаться не надо. Реакция, на самом деле, детская у меня: испугали последствия — бросить все и спрятаться. Я сама так не смогу, но вот детскость моей реакции… Хм… Ну-ка, педиатр, думай!
— Сережа, у меня реакции детские, значит, гормоны работают все-таки, — сообщаю я жениху.
— Работают, куда они денутся, — хмыкает он. — И мозг у нас не самый взрослый, поэтому не надо нервничать.
— Что случилось, дети? — интересуется с любопытством слушающая нас мамочка.
— Ну я испугалась последствий, — объясняю я. — А это детская реакция, потому что нам и так ошибаться нельзя было…
— Так вы и есть дети, — недоумевает она. — Не надо этому сопротивляться.
Совсем недавно Сережа ведь читал лекцию своему тезке о том, что и как происходит в детском организме, а я теперь, видимо, решила и сама по тем же граблям пройтись. Не смешно совсем, на самом деле, потому что я совсем не взрослая тетя даже в голове, получается. Ну это и правильно, на самом деле…
— Сережа, пошли поиграем, — предлагаю я любимому, отчего он начинает улыбаться.
Во дворе у нас вполне так детская площадка обустроена, и качели есть, куда я забираюсь вместе с Сережей. Вполне такие привычные «лодочки» начинают раскачиваться, а я… Я вдруг чувствую совершенно детский восторг. Радость полета, ветер в лицо, солнышко, бьющее в глаза… Дожди здесь бывают, но сегодня очень солнечно, и я чувствую себя счастливой просто так. Я весело смеюсь, улыбается и Сережа…
Я ребенок, куда ни глянь, я все равно просто девчонка двенадцати лет, которой нужно играть, кататься на качелях, кушать вкусности и ощущать себя любимой. Все это у меня уже есть, потому что любят нас с Сережей как родных или даже сильнее. Любава вообще не отходит, очень ей нравится нас обнимать. И мне это очень нравится, потому что сенсорный голод прошлой жизни даром не прошел.
Поэтому мы
