жизнью мало интересуешься. А тут вдруг хочешь интимных подробностей. Может, все-таки у тебя к Мите…
– Мы дружим.
– Я знаю, знаю. Просто подумала, что, может, что-то изменилось.
– Нет.
С улицы до их квартиры долетело веселое гавканье собаки. Роза подошла к окну, держа теплую кружку чая в руках. Митя обнимал Диану за плечи одной рукой, а в другой держал поводок. Иммануил бежал впереди.
– Я не ревную, – сказала Роза, обернувшись. – Но тот факт, что у него есть девушка, неожиданно выбивает меня из колеи, – она помолчала, а потом добавила: – Плакать хочется.
– Я три дня гналась за вами, чтобы сказать, как вы мне безразличны.
– Прекрати.
– А ты будь честна.
Роза отвернулась от окна и посмотрела на подругу:
– Ань, если я сейчас скажу, что он очень нравится мне, я будто спущу курок, понимаешь? Пока я это не сказала, у меня все хорошо.
– Боже ты мой, – ответила Аня, – почему же мы такие несчастные?
– Мы не несчастные. Просто пока не встретили своих людей.
– Вчера созванивалась с родителями. У их друзей есть дочка, она помладше нас года на три. И мама рассказала, как они вчера собирались с этими друзьями и шутили, что если эта дочка не выйдет замуж до двадцати одного, то они посадят ее в телегу и повезут по городу со словами: «Созрела! Созрела!» А потом мама добавила, что меня тоже надо сажать в телегу, но кричать: «Перезрела! Перезрела!» – Аня рассмеялась.
Роза смотрела на подругу и ничего не говорила, только в груди ворочались обида и раздражение, но не на подругу, а на ее семью.
– Они уже не понимают, – сказала Роза наконец, – что в наше время невозможно жить по шаблонам их времени. Сейчас уже странно выйти замуж в восемнадцать и в двадцать родить. Конечно, кто-то так делает, но все-таки это происходит реже, чем раньше. Любовь изменилась, но одновременно с этим и осталась прежней. А они этого не понимают. Вообще никто из людей прошлого не способен понять, как тяжело нашему поколению приходится в поисках любви. Век разобщенности какой-то. Но при этом все так этой любви хотят. Помнишь, как в детстве. Тебе обидно, что всем дали конфету, а тебе нет, и ты громко говоришь, что вообще конфеты не любишь и не ешь.
Аня кивнула, глядя на остывший чай в своей кружке. Рука ее механически гладила Диккенса, пристроившегося на коленях.
– Но все-таки, – начала она, – пусть мы и другое поколение, но в своей сущности ничем не отличаемся от каких-нибудь античных людей. Даже они писали о любви. И мне так безумно хочется, чтобы меня любили. И я знаю, что ты скажешь, что меня уже любят. Что есть ты, Оля, моя семья, что я сама могу дарить любовь. Это все да, конечно. Но ты же сама понимаешь, если честно посмотришь внутрь себя, что это совсем не та любовь. Я хочу, чтобы меня любил мужчина. И чтобы тот, которого люблю я. Ну ничем, Роз, – Аня посмотрела на подругу с тоской, – ничем этого не заменить! Да, наверно, можно жить счастливо. Да, любовь с мужчиной – это не смысл жизни. Но я так этого хочу. И так гадко, что надо просто ждать и молиться, верить, что однажды и нам пошлют это чувство, а я ничего, ну просто ничего не могу сделать! А я вот уже чувствую внутри, понимаешь, что во мне так много любви! Именно любви взрослой, той самой, которую нужно пережить. Но она только варится внутри меня, бурлит, а мне некуда ее девать. А нужно только ждать, и ждать, и ждать…
Роза вновь подумала, что даже если ждешь, не факт, что встретишь. Но что остается? Только надеяться.
Аня закашлялась, глотнула чай, а потом сказала:
– А из-за Мити ты не расстраивайся. Никто не знает, в каких они с Дианой отношениях. Может, его чувства к тебе никуда и не делись. Потому что вашу странную дружбу я иначе никак объяснить не могу.
– Почему странную?
– Ты извини, но вы слишком много времени проводите вместе для просто друзей. И как-то быстро потянулись друг к другу, будто только и ждали этого. Так что я за то, что у него еще есть к тебе чувства, но они спят. Нужно просто им помочь проснуться.
– Я будильником быть не собираюсь.
– Конечно, нет. Я не имела в виду влезать в их отношения. Просто не отчаивайся. Вот и все. Все еще может измениться.
– И ты, Анют, не отчаивайся. Однажды ты встретишь того самого.
– Угу, – тоскливо отозвалась Аня. – Только что-то он все никак не идет. Где же ты, моя любовь, – вздохнула она и зашлась страшным кашлем.
Роза внимательно оглядела подругу. Волосы у нее были грязные от пота, под глазами залегли темные круги, а нос покраснел. Аня снова закашлялась, да так, что ей пришлось опереться руками о стол. Роза вскочила, помогла подруге добраться до кровати и уложила в постель. Затем налила ей побольше воды, поставила на тумбочку. Еще притащила из кухни носовые платки, заказала суп, разогрела его, накормила Аню. Когда та уснула, Роза тихонько ушла, захлопнув дверь.
3
Дверь Розе открыл не Вова, а его мама, что бывало очень редко, потому что она обычно постоянно работала.
– Здравствуйте, Роза Романовна, – приветливо сказала она и быстро накинула на себя пальто и шарф. – Вы проходите, я убегаю.
Вова выполз в коридор, меланхолично поздоровался с учительницей и, прислонившись к стене, стал слушать указания матери.
– Так, в холодильнике еда на вечер. Розу Романовну чаем напои, так холодно на улице! И выведи Джека, – их шпица, – пожалуйста, сегодня у меня сил не будет.
Вова кивал-кивал, потом закрыл за матерью дверь.
– Пойдемте сразу чай пить тогда, – сказал он Розе.
Чай пили не в столовой, где стоял только огромный дубовый обеденный стол, а на кухне, где стол был попроще. Видимо, здесь семья ела, когда не приглашала гостей.
– А я на той неделе писал олимпиаду школьную по инглишу, – сказал Вова, проглатывая конфетку. – Первое место, Роза Романовна. Зацените!
Роза улыбнулась и похвалила его.
– Там еще этот Грю Юлькин из «Б» участвовал и парочка моих одноклассников. Но ясно же, что я лучше их всех все знаю. Ну скажите, Роза Романовна, я ведь умнее ваших других учеников.
Роза сказала, что у нее все ученики умные.
– Ладно, я понимаю, что вы про своих учеников либо хорошо, либо никак… Но я-то знаю, что я у вас самый классный. Я знаю, Роза Романовна.
В конце
