записью своего марша. Сын с удовольствием начал маршировать под музыку этого марша, а Василий Иванович взял дирижерскую палочку и стал дирижировать в такт музыке, при этом искренне восхищался слухом и чувством ритма Димы, сказав ему, что если он станет музыкантом, то подарит ему маленькую скрипку и свою дирижерскую палочку».
Их сыну не суждено было стать музыкантом, он приобрел другую профессию. А скрипочка, которая предназначалась Диме, и дирижерская палочка бережно сохранялась в семье Агапкина.
Вот, кстати, еще одна выдержка из письма супругов Лапук, которые, бывая в Москве, всей семьей останавливались у Василия Ивановича. С юмором говорил музыкант о самом главном в его жизни: «…Василий Иванович вставал рано. Садился обычно утром на кухне пить чай и слушал, как пел его кенар, клетка которого стояла на кухне. Чай он заваривал себе сам, причем чайную ложку заварки сыпал прямо в стакан, накрывая его блюдцем и ждал, когда чай крепко заварится. Люция Станиславовна как-то спросила Василия Ивановича, как он сочиняет музыку. Он отшутился, сказав, что это не он сочиняет музыку, а кенар, которого он внимательно слушает и перекладывает его песни на нотную бумагу…»
К своим собственным детям Василий Иванович относился строго, с повышенной требовательностью, но всегда справедливо, веря в них и доверяя им. Ранее приводилась выдержка из звукового письма младшему его сыну Игорю. Когда я встретился с Игорем, он был главным инженером проекта, по специальности строитель.
Человек среднего возраста, отцовского крепкого телосложения, с низким, тоже похожим на отцовский голосом. Когда Игорь рассказывал об отце, то, спокойный по характеру, он весь внутренне как бы зажигался, эмоции захлестывали его, глаза светились чувством сильным и благодарным.
Видно, отец в его жизни значил очень много. Вот Игорь смотрит на портрет Василия Ивановича, который стоит на его письменном столе. Отец смеется до слез. Его глаза излучают свет и тепло, в них можно купаться, в этих глазах. Портрет вдохновляет его, говорит сын, в самые трудные жизненные минуты.
И вот что он рассказал мне…
Когда Игорю исполнилось 7 лет, его отправили в пионерский лагерь. Был он в детстве полным, тучным мальчиком, и случилось так, что его в лагере побили. И хотя никаких особых травм не причинили, Василий Иванович, узнав об этом, приехал. Спросил сына: «Обидчика наказать?». «Нет, не надо наказывать никого», – был открытый мальчишеский ответ. «Правильно, сынок», – поддержал его отец, но сына из лагеря забрал. Конечно, пожелай отец, нашли бы форму наказать драчуна. Но Василий Иванович не любил пользоваться своим положением, авторитетом, не хотелось ему влезать в дела ребячьи со стороны, с позиции папаши, защищающего своего отпрыска…
В переломном возрасте у Игоря, как он свидетельствует, появилась подозрительная компания. Дрались двор на двор. Узнав об этом, отец тихо, без шума, но решительно, раз и навсегда отстранил сына от таких «приятелей». Тактично, ненавязчиво он прививал Игорю любовь к серьезной учебе, углубленным занятиям. Это позволило сыну легко поступить в институт.
Василий Иванович не давал никогда Игорю денег на развлечения. И даже когда после первого курса института (учился Игорь в МИСИ) сыну захотелось съездить на юг и он попросил отца – дай, мол, 2000 рублей (большие деньги в то время). «Я, – сказал категорично отец, – тебе ничего не дам. Есть такая остановка «Москва-3». Разгружай там вагоны с цементом недели две. Заработаешь деньги, и поезжай на юг. Вот и весь мой сказ». Сын последовал этому совету. И на заработанные деньги уехал на юг. А на юге, когда открыл чемодан, обнаружил, к своему удивлению, 2000 рублей, лежавщие под газетой.
К дорогой одежде у Василия Ивановича было спокойное отношение, но то, что он носил, было ладно и со вкусом сшито, отутюжено, сверкало чистотой. Вещам в доме не придавалось большого значения, здесь не царил дух накопительства. Самые необходимые предметы из мебели, по хозяйству. А вот библиотека была солидная. По рассказам самого Василия Ивановича, вспоминает сын, когда-то насчитывала она порядка 6 тысяч томов. Но в августе 1941 г. в дом, где жила семья Агапкиных по Б. Кисельному переулку, попала бомба. Чудом уцелело несколько старых фотографий Василия Ивановича, выброшенных взрывной волной (в книге они приводятся. – Примеч. авт.).
Книгами Василий Иванович зачитывался. В чтении, как и во всем остальном, любил фундаментальность. Нравились ему, скажем, Толстой и Чехов, Бунин и Куприн. Так вот, прочитывал все, ими созданное. Толстого, например, вплоть до писем и дневников. Никогда не брался судить о чем-либо в литературе или в искусстве, не зная предмета разговора досконально.
Довольно часто в дом Агапкиных приходили люди искусства. Самые разные. Некоторые из них сладкоголосо хвалили Василия Ивановича, дескать, какой он большой необыкновенный композитор. Оставшись наедине с сыном, Василий Иванович говорил ему: «Видишь, какая лесть бывает», и при этом давал людям меткие характеристики – кто бездарность, а кто отдает всего себя искусству, кто истинный творец, а кто имитирует искусство. Были среди них люди разного возраста, композиторы и поэты, художники и писатели. Случалось, Василий Иванович говорил прямо в лицо «окололитературному», как он называл таких людей, деятелю: «Ты уж извини меня, но ты бездарность, займись чем-нибудь другим, более полезным». Тогда многое понял Игорь. Греться в лучах чужой славы, не иметь своего места в жизни значит потерять себя.
«Я не помню такого вечера, – рассказывает Игорь Васильевич, – чтобы отец не садился за рояль. Часами мог просиживать за инструментом, то ли играя, то ли подбирая что-то».
Видимо, у многих людей искусства во всем, что создано ими, есть одна самая удавшаяся вещь. Например, итальянский композитор Леонкавалло известен прежде всего как автор бессмертной оперы «Паяцы», давно и прочно вошедшей в мировой репертуар. Это одно классическое произведение из многих написанных им опер. Василий Иванович все свои сочинения сверял со «Славянкой», как с камертоном кристальной чистоты. Но поиски нового не прекращал никогда.
Он проигрывал Игорю свои только что сочиненные вещи, доверяя вкусу сына, свежести и неподкупности его восприятия. А вот из музыкальной школы перевел сына обратно в обыкновенную, убедившись, что настоящего музыканта из него не получится, позволить же ему быть посредственностью не мог. Проиграв новые произведения, спрашивал:
– Тебе нравится?
– Честно? – в свою очередь спрашивал Игорь.
– Да, только честно.
– Не очень, – бывал ответ.
После такого ответа отец рвал ноты на мелкие кусочки и выбрасывал их в мусорную корзину.
Случалось, брал в руки трубу и играл старые, хорошо отработанные вещи, но по-иному, с иными красками и оттенками. Порой казалось, что такое богатство звучания не может быть доступно медно-духовому инструменту,
