столе, наклонившись, как генерал над оперативной картой. Сигару не доставал.
— Ордер на обыск склада, — сказал я. — Нужен прямо сейчас. До открытия здания Министерства труда меньше двух часов.
— Суды не работают до девяти.
— Дежурный судья. Экстренный запрос. По телефону.
Томпсон посмотрел на меня. Взгляд тяжелый, оценивающий, тот самый взгляд, за которым стояло осознание. Ему предстоит принять решение, способное стоить карьеры.
Экстренный ордер по телефону это процедурная дыра. Как будто лазейка. Формально допускается при непосредственной угрозе жизни людей.
Фактически это основание для дисциплинарного расследования, если угроза окажется ложной. Судья, давший устное разрешение, может отозвать его через час.
Прокурор может оспорить на следующий день. Но если в подвале Министерства труда действительно стоит деревянный ящик с аммоналом и часовым механизмом, а двести человек зайдут в здание в девять утра, процедура должна быть нарушена. А приказ должен отдать Томпсон.
Босс выпрямился. Снял трубку телефона на моем столе и набрал номер по памяти, семь цифр, без паузы, без справочника.
Домашний номер федерального судьи Артура Карлайла, шестидесяти семи лет, ветерана скамьи округа Колумбия, назначенного Эйзенхауэром в пятьдесят шестом.
Гудок. Второй. Третий. Четвертый. Пятый.
— Карлайл. — Голос пожилой, сухой и сонный.
— Ваша честь, это Ричард Томпсон, отдел расследований ФБР. Прошу прощения за раннее время. У меня есть все основания полагать, что в федеральном здании на Конституции-авеню, двести, Министерство труда, установлено самодельное взрывное устройство. Там сегодня должны пройти слушания подкомитета Конгресса, двести человек ожидаемой аудитории. Мне нужно устное разрешение на экстренный обыск складского здания по адресу Говард-роуд, сорок семь, район Анакостия, связанного с подозреваемыми. Письменное оформление представлю до полудня.
Пауза. На другом конце провода воцарилась тишина. Пожилой судья в пижаме и халате стоит у телефонного аппарата в коридоре загородного дома в Чеви-Чейзе и решает, можно ли верить Ричарду Томпсону, которого знает двадцать лет.
— Основания? — спросил Карлайл.
— Химический анализ образца с территории склада, проведенный криминалистической лабораторией ФБР. Компоненты самодельной взрывчатки на основе аммиачной селитры. Фотографическая идентификация лица, связанного с пуэрториканским освободительным движением, посещавшего склад. Запись из документов арестованного подозреваемого с адресом склада и датой четырнадцатое октября. Совпадение с запланированными слушаниями Конгресса по статусу Пуэрто-Рико в здании Министерства труда.
Еще одна пауза. Наконец судья ответил:
— Устное разрешение на обыск объекта Говард-роуд, сорок семь, район Анакостия, округ Колумбия, выдано в шесть пятьдесят восемь утра четырнадцатого октября тысяча девятьсот семьдесят второго года. Письменное оформление до полудня. Под мою ответственность.
— Благодарю, ваша честь.
Томпсон положил трубку. Повернулся ко мне.
— Пиши на пленку. — Кивнул на катушечный магнитофон «Уоллансак», стоящий на полке за столом, серый металлический корпус, две катушки, микрофон на проводе. Стандартное оборудование для записи телефонных разговоров и показаний. — Дата, время, содержание разрешения, имя судьи. Это наша страховка. Хотя если мы облажаемся, вряд ли она поможет.
Я включил магнитофон и продиктовал дату, время, суть разрешения, имя и должность судьи Карлайла. Выключил. Перемотал на начало, проверил запись, голос звучит четко, минимум фоновых шумов.
Томпсон уже стоял у двери.
— Звони Паркеру и Уильямсу. И возьми четверых из ночной смены. Выезжайте быстрее.
Семь двадцать пять утра. Две служебные машины на Говард-роуд, темно-синий «Форд» Дэйва и серый «Плимут» Маркуса.
Семь человек у ворот склада номер сорок семь, я, спешно вызванные Дэйв, Маркус и четверо агентов из ночной смены, Торренс, Паттерсон, О’Коннор и Стюарт. Все в костюмах, кроме Маркуса, он не успел переодеться после ночной смены наблюдения, все та же кожаная куртка и кепка «Сенаторз».
Все вооружены, кобуры на поясе или под мышкой. У Торренса монтировка, длиной двадцать четыре дюйма, из багажника «Форда».
Утро серое, промозглое, около сорока пяти градусов по Фаренгейту. Говард-роуд пуста. Хотя сегодня понедельник, но промзона еще не проснулась, рабочие появятся к восьми. Река Анакостия таилась за складами, невидимая, пахнущая илом и мокрым металлом.
— Торренс, ворота, — сказал я.
Торренс подошел к замку, «Мастер Лок», серия три, тот самый новый замок на ржавых воротах. Вставил плоский конец монтировки под дужку, уперся, надавил.
Металл скрипнул. Дужка не поддалась, закаленная сталь, на то и рассчитана. Торренс сменил позицию, вставил монтировку между дужкой и корпусом замка и рванул вбок.
Петля, на которую вешался замок, стальная скоба, приваренная к воротам, вылетела из ржавого металла вместе с куском створки. Взлом занял сорок секунд.
Ворота распахнулись. Внутри темнота. Запах пыли, бетона, чего-то химического, нитрометан, даже выветрившийся, оставляет след, резкий, кисловатый и узнаваемый.
Дэйв вошел первым, фонарь «Эвереди» в левой руке, правая на кобуре. Луч фонаря, белый конус, прорезал темноту, скользнул по стенам, по потолку, по полу.
Одно помещение, примерно шестьдесят на тридцать футов, высота потолка около десяти. Бетонный пол, кирпичные стены, балки перекрытия из стальных двутавров. Ни перегородок, ни мебели.
Пусто.
Почти.
Я включил карманный фонарь и осмотрелся. Луч прошелся по полу.
У дальней стены обрезки проводов. Тонкие, медные, в красной и черной изоляции, нарезанные на куски от четырех до шести дюймов, валялись россыпью на бетоне. Рядом пятна на полу, темные, маслянистые, с желтоватым оттенком.
Нитрометан. Тот же запах, что на асфальте у ворот, только концентрированнее, подвальный, застоявшийся.
Левее смятый бумажный мешок, коричневый, крафтовый, фунтов на пятьдесят. На боку синяя надпись: «AGRICO. Аммиачная селитра. 34−0-0. Применение: удобрение. Хранить в сухом месте.» Мешок пустой, смятый, брошенный у стены, как использованная обертка.
В центре помещения деревянный ящик. Небольшой, шестнадцать на десять дюймов, из необработанной сосны, без крышки.
Внутри опилки, мелкие, светлые, рассыпанные ровным слоем. В опилках прямоугольное углубление, четкое, как форма для отливки.
Что-то лежало здесь и оставило отпечаток. Что-то размером примерно двенадцать на шесть дюймов и высотой около четырех. Ящик в ящике.
Дэйв присел рядом, посветил фонарем. Маркус фотографировал, щелчок «Никон Ф», перемотка, щелчок.
— А вот это, посмотри, — хрипло сказал Дэйв.
Луч фонаря уперся в дальнюю стену, справа от ворот. Кирпичная кладка, потемневшая, с белесыми потеками извести.
На стене следы мела. Белые линии, частично стертые, кто-то писал и потом провел ладонью, размазывая. Но стер не полностью.
Верхняя строка неразборчива, мелок растерт в белесое пятно. Нижняя строка видна более-менее, последние символы читаются: «…он-авеню, 200».
Дэйв выпрямился. Посмотрел на меня.
— Конституции-авеню, двести. Министерство труда.
Я не ответил. Уже бежал к машине.
Телефон-автомат на углу Мартин-Лютер-Кинг-авеню и моста Одиннадцатой улицы. Тот самый, откуда мне звонил Маркус.
Металлическая будка, стеклянные стенки, аппарат «Уэстерн Электрик» на стене. Десять центов
