воспринять; снятие же этой шкурки влечет за собою восстановление первоначального образа. В устах поселян доселе живут рассказы о том, как иногда, застрелив волка, под шкурою его находили человека, за несколько лет перед тем превращенного в вовкулака. Самое слово
оборачиваться, в простонародном произношении –
обворачиваться (
обернуться, обвернуться) указывает на переряживание, покрытие себя каким-либо одеянием. Отсюда о солнце, затемненном облаками, родилось представление, будто оно рядится в шкуры тех животных (преимущественно
волка и
коровы), в виде которых миф олицетворял тучи; сравни:
облако, облечься, облачение. Этот облачный или туманный покров, закрывающий от глаз небесные светила и видимые на земле предметы, метафорически назывался: а)
шапкой или
плащом-невидимкой (
Nebelkappe; Эдда облако называет
verhüllender Helm) и б)
волшебной сорочкой[489], надевая которую – сказочный герой получал возможность и силу владеть чудесным мечом-кладенцом (молнией). Чтобы освободить оборотня, надо совлечь с него звериную шкуру, и для того обезглавить его богатырским мечом, т. е. разбить тучу перуновой палицей, – или похитить снятую им на время кожурину и сжечь ее на огне. В сербской песне Будинская королева сжигает сорочку, превращавшую ее сына в чудовище, на живом огне.
Живой огонь добывался чрез трение дерева; это дерево и при совершении языческих празднеств служило символом небесного огня. Таким образом сожжение звериной шкуры метафорически выражало – действие жарких солнечных лучей, уничтожающих туманы.
«Borstenkleid» соответствует свиному чехлу нашей сказки[490]. Красная девица носит свиной чехол или кожух, и потому не может быть узнана своим суженым. Но как скоро одежда эта сброшена – девица показывается в великолепных уборах, блистающих словно частые звезды, светел месяц, красное солнышко и ясная заря (или: в серебряном, золотом и бриллиантовом платьях и в золотых башмаках); жених пленяется ее красой и вступает с ней в торжественный брак. В переводе на общепонятный язык, смысл сказания таков: дева-Солнце в зимний период времени облекается в свиную шкуру, т. е. лишается своей блестящей красоты (сравни: краса, красный, краска, красное солнце) и плодотворящей силы. Жених (вся природа) чуждается непривлекательной невесты и гонит ее от себя. В это безотрадное время преследуемая злой мачехой (Зимой), она является в печальном виде Замарашки пли Чернушки (Aschenputtel), и осуждена на пребывание в подземном царстве (в стране мрака и теней – за туманными и облачными покровами). Но как только наступающая весна разорвет и снимет с девы-Солнца свиной чехол и облечет ее в светлые одежды, она тотчас же предстает в полном блеске и сиянии, как будто облитая золотом и осыпанная бриллиантами. Красота ее делается ненаглядной, а жених узнает ее по золотому башмачку, прилипшему к дегтю. Весеннее солнце топит льды и снега, или выражаясь метафорически: оставляет след своей ноги (золотой башмачок) в растопленном дегте. Слово деготь есть причастие от литовского глагола degu – горю (degas, degus, degsnis – пожар, degesis – август, месяц жаров, degattas, deguttis или daguttas – деготь) и родственно с санскритским корнем dar – жечь и старонемецким dag – день, откуда и наш Даж-бог – солнце[491].
Тот же смысл и в сказке о сильно могучем богатыре «Незнайке»[492]. Златовласый добрый мо́лодец, гонимый злою мачехой (которая хочет предать его смерти), должен удалиться из-под родной кровли и скрыть до поры до времени свои золотые кудри, молодость и красоту под бычачьим пузырем и шкурой, т. е. зимой солнце заволакивается снежными облаками и туманами, утрачивает свои горячие лучи и делается на определенный срок плешивым, неузнаваемыми оборотнем, но когда настает время и богатырь побеждает арапского короля (позднейшая подставка древнего демонического существа; черный цвет – символ всего враждебного, мешающего солнечным лучам согревать землю), тогда спадают с него бычачья шкура и пузырь, золотые кудри снова рассыпаются по могучим плечам юноши, и он вступает в благословенный союз с прекрасной невестой – Землей. Победа над губительным, всеоцепеняющим влиянием зимы совершается при помощи весенних гроз и дождей; выражаясь мифическим языком, солнце только тогда начинает красоваться своими золотыми локонами, когда выкупается в источники живой воды и умастит свою голову змеиною мазью (т. е. умоется в проливном дожде). По скандинавскому преданию, злой Локи обрезал прекрасные косы Зифы, и чтобы избежать мщения бога-громовержца – заказал подземным карликам выковать ей новые косы из чистого золота. Эти карлики, как увидим ниже, суть громовой стрелы; разбивая тучи, они выводят из-за них златокудрую богиню, и так сказать куют ей новые волосы. В палатах змея сказочный герой находит кипящую воду или чудную мазь: стоит только помочить той водой голову, или натереть ее тою мазью – как в то же мгновение волоса станут золотыми или серебряными.
Здесь считаем мы нужным остановить внимание читателей на двух интересных сказках, сообщенных в Сборнике Гальтриха[493]. Одна из них озаглавлена: «Der Wunderbaum». Случилось некогда – мальчик-пастух погнал овец в поле и увидел дерево, которое было так красиво и громадно, что он долгое время стоял и смотрел на него совершенно изумленный. Захотелось ему взобраться на то чудное дерево, и это не трудно было, потому что ветви его подымались вверх, точно ступени на лестнице. Мальчик снял свои башмаки и полез на дерево; целые девять дней лез он и достиг до широкого поля: там стояли многие палаты из чистой меди, а позади палат был большой лес из медных деревьев, и на самом высоком дереве сидел медный петух, а под деревом журчал источник, текущий медью. Насмотревшись вдоволь, мальчик сломил себе веточку с одного дерева, и так как ноги его были утомлены, то вздумал освежить их в воде. Он опустил ноги в источник, и когда вынул назад – они оказались покрытыми блестящею медью. Мальчик поспешил воротиться к исполинскому дереву, которое все еще высоко подымалось к самым облакам и вершину которого нельзя было разглядеть. «Там наверху должно быть еще лучше!» подумал он и полез выше. Девять дней взбирался пастух, не зная отдыха, и вот перед ним широкое поле: на том поле стоят палаты из чистого серебра, а позади их лес из серебряных деревьев; на самом высоком дереве сидел серебряный петух, а внизу у корня журчал источник, текущий серебром. Мальчик сломил себе веточку и вздумал умыть свои руки в источнике, окунул их в воду – и они тотчас стали серебряные. Снова воротился он к исполинскому дереву, вершина которого терялась высоко в поднебесье. «Там вверху должно быть еще лучше!» думал пастух и полез выше. Через девять дней он очутился на самой верхушке, и перед ним открылось широкое поле: на том поле стояли палаты из
