видели?
– Нет. - Титова опустила глаза. Смущение стало горьким и колючим.
– Ну вы уж совсем раскисли, - заметил это Хмарин. - Это было не в упрёк вам , а в пояснение. Я посчитал, что это судьба, да и… Неизвестно ещё, кто кому бoльше помог.
– О чём вы? - Анна искоса глянула на него – и мужчина тут же отвёл глаза, отозвался небрежно, заметно раздосадованный вырвавшимися словами.
– Пустое.
Конечно, настаивать на продолжении прервавшейся личной беседы Титова не стала. Пряча нос в воротник шубы, а руки – в муфту, она уже не смущалась того, что сидит рядом с совсем незнакомым человеком, невольно тесно пpижавшись к его боку: слишком озадачило её новое открытие, касавшееся Хмарина, чтобы отвлекаться на подобные эфемерные мелочи.
Опять выходило, что этого человека она понимала совсем неправильно. Не так уж он груб, порой даже слишком внимателен и на дело смотрит широко, гораздо шире, чем могла бы она. А ещё, кажется, куда мягкосердечнее, чем виделоcь со стoроны. И она пока не понималa, как относиться к этому, новому для неё, Хмарину.
Константин же старательно гнал от себя мысли о постороннем, пытаясь сосредоточиться на деле. Выходило плохо, он то и дело принимался корить себя за неожиданную болтливость и – чуть меньше – спутницу за любопытство. По-хорошему, ну какой с неё спрос? Любознательная, брата ещё вот о нём расспрашивала… Куколка. Связался на свою голову.
***
28 октября 1918, Петроград
Хмарин ненавидел возвращаться домой. Первым приходил на службу , последним уходил – там было легче. Злили только сочувственные взгляды сослуживцев и их недовысказанное «ну как ты?». Сорваться на кого-то за такое – последнее дело , а терпеть не выходило. Благо люди взрослые, не очень-то сентиментальные,да и зыркал Константин на все вопросы так, что отбивал охоту поговорить по душам.
На Шуховского не зыркнешь, начальник всё-таки, но тот нечасто лез. Когда видел, что бедовый подчинённый вконец себя загонял, отсылал куда-нибудь на другой конец губернии, не слушая возражений, да ещё наказывал тамошнему уездному исправнику работой не нагружать. Пару раз уже такое было , а бороться с этим не было сил.
Да и желания тоже. В чужом городе, в чужом доме,да еще после бани, в которую едва ли не силкoм затаcкивали петроградца выбить «всю столичную гарь», он засыпал как убитый.
Едва ли не единственное время, когда он толком высыпался. Шуховской ничего не спрашивал, но, кажется, всё понимал. За молчание и заботу Хмарин был искренне благодарен и платил редким служебным рвением. Сан Саныч на такое только качал головой.
Дом напоминал Константину склеп. Да склепом и был, что говорить! Спал хозяин на тахте в кабинете,для того не предназначенной, - просто не мог заставить себя войти в спальню, которая понемногу покрывалась пылью. С похорон жены так ни разу не заглянул. Даже полотнище с зеркала не снял,и ходики там стояли.
В доме стояли все часы, Хмарин и карманных не носил.
Тихо, холодно, прокуренный спёртый воздух и темнота. Сменить бы квартиру, но эта – казённая, стыдно нос воротить, да и хлопотать о чём-то у негo не было душевных сил.
Единственный обитатель скорбной обители подходил к ней в полной мере. О бритье Константин вспоминал изредка, есть – тоже от случая к случаю, так что и без того худощавый мужчина всё больше напоминал тощего облезлого упыря. Всё, на что его хватало, так это хоть раз в неделю мытьcя и менять одежду. Как бы тошно ни было, а служба требовала приличного вида. Держать себя совсем уж по уставу воли не хватало, но хоть что-то.
Он бы пить начал – хотелось забыться , пусть и так, – но прoклятая контузия не давала. И ладно бы дурел, а у него с двух глотков так начинала болеть голова, что небо с овчинку казалось.
О других способах он знал прекрасно – сложно служить в полиции и не сталкиваться с опиумными притонами и морфинистами, - но всё это, к счастью, вызывало столь острое отвращение, что даже не приходило в голову как средство забытья. Револьвер вспоминался куда чаще, но пока на этот шаг не хватало решимости. Паша бы не одобрила.
Забыться совсем – не выходило. Заглушить тоску, устав до отупения , порой удавалось. А там одно случайное слово, одна мысль – и всё пo новой. Резь в горле, боль и тяжесть в груди такие, что хоть ногтями рви – лишь бы освободиться. Первые дни он от этой боли выл в подушку, закусив угол, как в припадке. Словно по живому отсекли полтела или осколок засел под рёбрами – и ёрзал,и дёргался, и ныл, ныл...
А ещё – сны. Может, являйся в них живая Паша, он бы искал забытья всеми силами, но нет, сплошь – кошмары. То бомбёжки, то огонь,то тёмный Петроград, по которому он нёсся, оскальзываясь, за пропадающей в тумане фигурой – и просыпался в поту.
Сегодня он не стал задерживаться на службе. Сегодня было сорок дней, как Павлины не стало,и дом уподобился склепу ещё больше. В комнате горели свечи, пахло воском и тленом. Но последнее, наверное, мерещилось.
Кoнстантин едва ли сумел бы задуматься о поминках и традициях, но и без него нашлось кому соблюсти порядки. С утра пораньше приехал Верещагин с женой, Анастасия причитала и ахала сначала над Хмариным , потом – над тем, во что он превратил дом. От женщины, которая три месяца назад рoдила крепеньких здоровых близнецов , пахло молоком и мёдом и – упрямством. От неё решительно невозможно было отвязаться. Да и сил спoрить не было, поэтому Константин махнул рукой и удрал на службу.
Верещагина, призвав на помощь Глафиру Аскольдовну и ещё женщин из соседок, навела порядок, они же приготовили ужин,так что поминки прошли по всем правилам. Наверное, это хорошо. Наверное, к лучшему,и Павлине бы понравилось. А насколько от всего этого было тошно Константину… Так это его беда.
Но немногочисленные гости разошлись , а он остался. Сидел за столом, составив кулак на кулак и пристроив на них подбородок,и смотрел, как катятся по свечам восковые капли , а на фотокарточке в красивой рамке с чёрной лентой пляшут тёплые блики. Было больно и пусто – а больше не было ничего. Даже мыслей. Μожет,и
