домами виднеются аккуратные огородные участки и насаждения красивых цветов и растений, украсивших сельский пригород подобно роскошным бусам. Позади того здания из которого он смотрит, возвышаются длинные строения, сияющие серебром и бриллиантом в свете уходящего солнца, но чем дальше на северо-восток города, тем их меньше, пока они не переходят в «подлесок» низких зданий.
«И всё это… всё это получено сквозь горнило войны», – подумал мужчина, потерев рукав длинного пиджака, который укрыл покровом серой ткани почти все бёдра, мягко ложась на тёмно-синие ткани джинс, сильно смахивающих на брюки.
– Яго, достал там стоять! Иди к нам скорее! – послышалось воззвание позади и мужчина, быстро развернувшись, скрылся в квартире.
Там, внутри дома, развернулось небольшое, не слишком пышное празднество, ставшее чем-то тёплым и приятным для тех, кто готовится собраться за столом. Мужичина в пиджаке с короткой стрижкой и грубым лицом заприметил, как возле стола копошится прекрасная девушка в синем платье, от которой ощутим изумительный ореол духов, раскладывая столовые приборы. Сама комната – небольшая, и столик зажат между шкафом, набитым книгами, сервисом и техникой, и диваном, на котором сидят мужчина, с чёрным волосом до плеч и девочка, в ярком цветастом платье и о чём-то оживлённо беседует с мужчиной.
– Присаживайся, Яго, – сказала девушка, пригладив волос цвета вороньего крыла, предложив гостю кресло. – Я с Данте и Мартой посидим на диване.
– Ох, Сериль, ты так добра, – присел на простенькое мягкое кресло, обшитое бежевой тканью.
– Вы подождёте ещё пару секунд, и я принесу окрошку.
– Хорошо, дорогая, – сказал Данте, оторвавшись от разговора с ребёнком. – Обождём.
– Брат, как-то необычно тебя видеть таким.
– То есть?
– С семьёй. Я у вас редко бываю и, етить, каждый раз мне трудно тебя развидеть в военной форме. Для меня ты навсегда остался бойким и военным, задирой, одним словом. В роли семьянина… я до сих пор не могу поверить.
– И даже тогда… в том дворце, в Иберии?
– Ох, я думал, что это твоя сиюминутная заморочка, думал, что дальше букетиков и конфеток это не зайдёт, но чтоб его. Хотя знаешь, я рад, что всё так получилось и есть кому за тобой присмотреть, не всё же мне заботиться о тебе, вот будешь теперь в надёжных руках.
– Дядя Яго, – раздался тонкие приятный голос девочки, – а у вас есть тётя? У моего папы есть мама, а у вас?
Яго не стал ничего сразу отвечать, лишь натужно слегка улыбнулся, и ласково посмотрел на девочку, удивляясь простоте её вопроса и мыслей.
– Ох, малышка, даже не знаю.
– Марта, – смутился Данте.
– А вот и окрошка, – Сериль поставила на стол небольшую металлическую кастрюлю красного цвета, и тут же заговорила, и тон её голоса приобрёл укор. – Марта, сколько я тебе говорила, что такие вопросы некультурны.
– Да ладно вам будет, – упрекнул Яго родителей в излишней морали. – Она же ещё ребёнок.
– Брат, пусть учится хорошим манерам сейчас.
– Данте, дорогой мой брат, ты вспомни насколько «хорошими» были мы. Или ты уходишь в отказ от того, что мы творили в нашем доме, когда стали смышлёнышами?
– Ну ты сравнил.
– А есть что сравнивать, твоя дочь покультурнее нас будет, так что не морализаторствуй, – покривился Яго, быстро осмотрев квартиру. – Какая хата, кто же тебе её подарил? И чегой-то вы решились переехать сюда из центра?
– Её мне дал наш Консул на время. Сказал «будет где отдыхать и подумать над своими словами».
– Так, – резко вмешалась Сериль, прерывав беседу чуть грубым, но приятным женским голосом. – Давайте есть, не зря же я всё это готовила.
– Дядя Яго, – всё продолжает допытываться девочка, – а что это у вас за кольцо.
Валерон взглянул на простое серебряное украшение, отвечая:
– Да, подарил один из наших побратимов, из Поборников Справедливости. Мы их тогда из окружения вытащили в Стамбуле, а они нам это в знак дружбы. Хорошие ребята… когда-то были, дор тех пор пока не засели на квартирах на юге Балкан.
– Брат, помнишь, как мы сцепились с полицейскими?
Данте, смотря на приготовленные блюда, вспомнил ресторан Стамбула, который открылся после войны. Там он, Яго, да ещё и несколько парней из Чёрных Судей и Поборников Справедливости в чистой серой военной форме ужинали. И местные в счёте задрали цену в три раза, да ещё требовали, чтобы они больше не приходили в их заведения, ведь им не нравится новая власть. Естественно Данте отказался, как и все, что повлекло вызов полицейских, которые не стали церемониться и с дубинками наперевес вломились в заведение, но они встретились не с простыми мужиками. Стулья ломались о спины стражей порядка, тарелки бились о головы, а кулаки крушили челюсти, дубины отбивали конечности, а попытка воспользоваться электрошоками закончилась насаженным на голову горшком из-под цветка. Когда всё закончилось, парень из «Поборников», по имени Энтимон был рад встречи с побратимами, рад, что они прикрыли друг друга, и рад, что вместе они писали объяснительные. Для Данте все воины орденов, как одна семья, на которую брошена странная тень, но мужчина отбрасывает плохое помышление, лишь мерно говоря:
– Такое не забыть… и реально – хорошие ребята.
Яго кратко пробежался взглядом по столу, ощущая лёгкую коль у сердца и скорбь, словно кто-то завыл печальный траурный марш. Его не повергает в уныние кастрюля с окрошкой, исторгающая приятный аромат пряностей и мяса жаренная курица, пара тарелок с салатами или графин, наполненный прохладным морсом, стекло которого «вспотело». Нет, не пища его печалит, не тот уют и не атмосфера добра и милости, когда он смотрит на воркующих Данте и Сериль, на их дочь.
«Какого проклятья же мне, человеку, который поклялся быть механизмом в имперское военной машине, становится колко от вида этого? Я – долбанная шестерня в его механизме, почему меня так тянет к домашнему уюту? Почему?» – эта мысль родила в сознании огонь печали, который жгучим касанием тронулся души.
Яго чувствует, что ему бы так же хотелось ощутить нечто подобное, что чувствуют Данте и Сериль, ибо, пройдя через ад улиц Сиракузы-Сан-Флорен, через шторм огня Иберийского полуострова и через ужас городов Балкан, он терзается ощущением ненужности и отсутствия душевного тепла.
«Но я же воин!» – кричит себе внутри Яго, отгоняя мрак души. – «Таков мой удел, такова моя служба, такова воля Рейха».
И тут же Яго поймал себя на мысли, что быть бездушной шестерней в механизме Империи – это благо для Канцлера и его правительственных слуг. Консул пытался удержать и Данте от увольнения, но для чего? «Рейху нужны бездумные шестерни, которые будут выполнять все его
