— Если мы сейчас не возьмем продукты и одежду и не уйдем на восток, нас перестреляют.
В тот же день, едва стемнело, бандиты подобрались к фактории и залегли, ожидая сигнала.
Ничего не подозревая, Оболенский и Зотов шли со своей усадьбы на факторию. Они были, как всегда, вооружены. Байда бежала впереди.
Когда они перебрались через речку и вошли в прибрежные кусты, Байда вдруг ощетинилась и зарычала.
— Ложись, — тихо сказал Зотов Оболенскому и сам упал на снег.
Сбоку по ним в ту же минуту ударили два выстрела.
— Ползи к реке! — приказал Зотов и сам стал тихонько отползать следом за Оболенским. Но вдруг неожиданно для Корнея Петровича он вскочил и бросился вперед, стреляя на ходу. — Стой, мерзавец, я узнал тебя! — закричал он.
Оболенский тоже вскочил, но сейчас же рухнул: винтовочная пуля хлестнула его по руке и выбила винчестер. Он слышал, как начали стрелять из окон фактории, видел, как Зотов почти вплотную подбежал к темной человеческой фигуре под деревом. Оттуда резко хлопнул револьверный выстрел. Зотов как-то неестественно перевернулся и упал навзничь. Из-под его ног метнулась тень Байды, человек под деревом дико вскрикнул и еще раз выстрелил из револьвера. Байда свалилась рядом с Зотовым.
Оболенский поднялся на колени. От потери крови он ослаб, у него кружилась голова. Он слышал выстрелы в тайге, крики, видел, как пробежал Иван Порфирьевич, с ним кто-то еще. Хотел подняться, но потерял сознание.
Очнулся Корней Петрович от боли. Его приподняли и понесли. Рядом он увидел встревоженное лицо Матвея Шахурдина.
Когда его перевязали, спросил:
— Где Николай Иванович?
— Мертвый, — коротко ответил Матвей и закрутил из стороны в сторону головой, — Ай-ай-яй, какой человек ушел! Один маленький пуля, Иваныч упал, молчит, хоронить нада...
— Что ты говоришь, Матвей! — закричал Оболенский и встал.
Шахурдин посторонился, Корней Петрович увидел Зотова. Он лежал рядом, на лавке. Лицо его было желтым, отчужденным.
— Кто?..
Шахурдин покачал головой. Он не знал.
Стычка с бандой, начавшаяся выстрелами по Зотову и Оболенскому, кончилась для нападающих очень плачевно. Очевидно, Зотов с Оболенским нарвались на засаду и сорвали замысел взять факторию внезапным коротким налетом. Зотов поплатился жизнью. Кто-то из бандитов выстрелил в него почти в упор. Байда успела броситься на убийцу и вырвала у него клок мяса на ноге вместе с лоскутом сапога, но и сама упала с простреленной головой. Убийца выронил револьвер и убежал.
Шахурдин со своими товарищами успел прийти на помощь; во время перестрелки он оказался уже близко от фактории. Орочи подоспели минута в минуту. В тайге лежали шесть трупов бандитов. Остальные ушли.
Погоня, высланная за остатками банды, вернулась через три дня. Следы рассказали, что у них осталось всего семь человек. Один был ранен: правая нога у него сильно кровоточила. Бандиты ушли далеко за перевал. Шахурдин, участвовавший в погоне, махнул рукой и уверенно сказал:
— Сама сдохнет в тайга. Зима долгий, жить нет...
Корней Петрович скоро поправился, но очень изменился. Смерть Зотова отбросила его на десять лет назад.
Он потерял волю, характер его словно подменили. Он снова стал набожным, вздыхал, уединялся, часто плакал. За что бы ни брался, все у него валилось из рук. Иван Порфирьевич и уговаривал его, и ругал, но ничего не добился.
— Уйду куда глаза глядят, — любил говорить Оболенский, бесцельно расхаживая по двору фактории. Руки у него висели безвольно, голова клонилась вниз: беда, свалившаяся на него, камнем тянула к земле.
Похоронили Николая Зотова на невысоком холмике в тайге, рядом с факторией.
Глава двадцать третья. Матвей Шахурдин приезжает в совхоз. Что рассказал старый ороч. Наган с двумя гильзами. Догадка
Вот мы и проследили жизнь Зотова до трагического конца.
Я уже взялся за специальные агрономические записи Зотова, когда однажды вечером раздался стук и в дверь ко мне просунулся курьер из конторы совхоза:
— Вас Иван Иванович зовут.
Я глянул на часы. Десять вечера. Обычно в это время все работы у нас кончались и директор уходил домой. Значит, что-то срочное. Я оделся и пошел в контору.
В кабинете директора горел свет. Иван Иванович ходил по кабинету, с кем-то разговаривал.
— Знакомься, — сказал он, когда я вошел, и кивнул на посетителя.
С удивлением посмотрел я на позднего гостя. Неужели?.. В кресле сидел старый ороч. Маленькое, ссохшееся в сотни морщин лицо его было сосредоточенным и угрюмым. Глазки моргали часто и тяжело, он делал постоянные усилия, заставляя их смотреть на белый свет. В тонких коричневых губах присохла старая трубка. Ороч, несмотря на лето, был одет очень тепло. Русская шапка-ушанка закрывала уши, тесемочки намертво завязаны у подбородка. Гость кивнул мне с безразличным видом.
— Это Шахурдин, — сказал директор. — Ну да, тот самый, Матвей-Ведикт-Никола.
Гость закивал головой. На секунду в глазах его появилось осмысленное выражение, потом он опять заморгал и уставился в пол.
— Приехал все-таки. Знаешь откуда? — сказал опять Шустов. — Аж из-под Охотска. Он там теперь живет. Не понравились наши места, переметнулся.
— Река Уда ходим, белка бьем, иной раз Охотск ездим, — словоохотливо подтвердил Шахурдин и, завозившись, добавил: — Пошли, что ли, начальник, кушать нада, спать нада, устал, далеко живешь, ехал-ехал...
Шустов заторопился:
— Да, да, пошли, товарищ Шахурдин, заговорились мы.
Иван Иванович привел гостя домой, помог Шахурдину раздеться и развязать крепко замусоленные тесемочки на шапке, усадил в мягкое кресло и начал разговор, не прежде чем гость выпил два стакана крепкого чая с водкой. Глаза Матвея стали шире, в них заиграла жизнь.
— Ты в этих местах давно не бывал? — начал директор.
— Давно, почитай, лет двадцать.
— Кочевал?
— Нет, одно место жил, торговал, белка стрелял тайга. — Он вдруг засмеялся, вспомнив что-то, и добавил: — Картошка-огород сажал, морковка, как русский человек, кушал это... ну, пюре!
Он даже поднял палец от восхищения собственной памятью. Такое слово запомнил: пюре!
Я молчал, боясь раньше времени спугнуть воспоминания старого человека, и всецело положился на такт и опыт Шустова.
— Вкусное, видать, пюре, раз помнишь? — спросил директор.
— Хо, самый теперь по зубам для старик. — Он вдруг вздохнул. — Только мала картошка сажают, лень одолел народ, все рыба ловит. Учить некому, Зотов нет...
