так и не пришел. Я сидела на кровати, забившись к стене и рыдала. Мне было страшно спать, потому что стоило закрыть глаза и передо мной снова всплывала картина полная боли и крови, а голове будто наяву звучали чужие крики. Сегодня пелена окончательно спала с моих глаз, и я увидела военную Дестину без всяких прикрас. Это страшное место. Гораздо страшнее всего, что я видела в своей жизни. Здесь каждый день может стать последним.
Лишь под утро дверь в нашу комнату распахнулась и на пороге появился Хельм. Усталый, грязный, в драной одежде и засохших разводах — черная кровь тварей причудливо смешалась с человеческой.
При его появлении я вскочила на ноги и замерла, не зная, что делать дальше. Хотелось броситься к нему на шею и, жалобно шмыгая носом, бормотать «хорошо, что ты вернулся. Я так тебя ждала», но меня остановил его взгляд. Тяжелый, какой-то потухший, будто два десятка лет за ночь накинуло.
Он смотрел на меня исподлобья, не двигаясь, не отрываясь, и я не могла ничего разобрать в этом взгляде. Тоска, горечь, едва уловимое облегчение — все настолько туго переплелось, что одно от другого не отделить.
Наконец, Хельм, молча прикрыл за собой дверь и удалился в уборную, а я тяжело опустилась на кровать. Прижала руки к груди и в тщетных попытках отдышаться хватала воздух ртом.
Что-то внутри меня дрожало, ломалось, корчилось в агонии, будто трескалась и рассыпалась на осколки защитная оболочка, ограждающая меня от суровой действительности. Внезапно с пугающей ясностью на меня обрушилось осознание того, что если бы он не пришел, если бы с ним что-то случилось, я бы умерла, потому что жизнь без него не имела бы смысла.
Я его люблю.
От этого так страшно стало что словами не передать. По щекам снова побежали слезы. В этот раз тихие, без всхлипов и завываний. Просто солеными каплями по щекам.
Хельм вернулся через пару минут. Он небрежно вытирал руки старым полотенцем, не обращая внимания на то, как по темным волосам сбегали мутные капли и падали ему на плечи.
Я сидела тихо, словно замученная мышь, боясь даже шевельнуться. Между нами в воздухе что-то звенело, гудело от напряжения. Не знаю, что именно. Может, несказанные слова, может, та горькая правда, что открылась мне всего несколько минут назад.
Едва хватало сил чтобы дышать…
Хельм тем временем отошел к своей койке, расстегнул рубашку и, поморщившись, стащил ее с себя. Вдоль широкой спины тянулись две красные запекшиеся борозды — следы черных тварей, бушующих у Барьера.
Мне было больно на это смотреть. Настолько, что зажмурилась, уткнулась лицом в ладони, пытаясь проглотить горький ком, вставший поперек горла. Сидела, тряслась, корчилась от раздирающих в клочья эмоций.
А потом не выдержала…
Всхлипнула горько, отчаянно и со всех ног бросилась к нему. Хельм удивленно вздрогнул, когда я подлетела, обняла его и уткнулась носом в плечо.
— Киара, я весь грязный! — он попытался мягко отстранить меня, но я только головой затрясла и прижалась к нему еще сильнее.
Хельм перестал сопротивляться, замер, едва дыша. Потом осипшим голосом прошептал:
— Все хорошо.
Я заревела еще громче, бессовестно поливая его слезами.
— Ты чего, глупая? — он все-таки развернулся ко мне лицом, но увидев мою несчастную, зареванную физиономию, сдавлено втянул воздух и тут же прижал к себе, — со мной все в порядке. Сейчас просплюсь и завтра, как новый буду. Ты же знаешь. Не плачь.
Я продолжала реветь. Он гладил меня по волосам, шептал всякие глупости, словно успокаивал маленького ребенка, а я боялась разжать руки и отпустить его.
— Ну что ты? — обхватил ладонями мое лицо, вынуждая поднять взгляд.
Я посмотрела в чернильные глаза и окончательно пропала. Словно в тисках сдавило, на давая вздохнуть, пошевелиться, отвернуться.
— Я просто испугалась. Там…сегодня…столько крови…ребята эти…а потом ты так долго не шел, — я икала от волнения, глотала слова, давилась ими, — мне было так страшно…
Взгляд джинна еще сильнее потемнел.
— Тебе надо уезжать отсюда, — произнёс он с мрачной решимостью, — Чем скорее, тем лучше. Здесь тебе не место.
Ну куда я уеду? Куда? Мне жизнь без него не мила. Даже если спрячусь на другом конце света, то от тоски загнусь, завяну, как цветок без воды.
Я все еще пыталась с этим бороться, пыталась спрятать свою трепещущую душу от посторонних глаз, но почему-то казалось, что она, как на ладони. Что стоит ему присмотреться чуть пристальнее, и он все поймет.
— Мне пора идти, — аккуратно высвободилась из его рук, ежась от холода, который тотчас набросился, забираясь под кожу, толпами мурашек спускаясь по спине.
— Иди, — Хельм едва заметно улыбнулся, но взгляд остался прежним — сумрачным, тоскливым, как у одинокого волка, — обо мне не переживай. Я спать лягу. Устал.
Рядом с Хельмом я задыхалась. Мне нужно было оказаться на улице, полной грудью втянуть воздух. И плевать, что он горький с привкусом пепла.
Я собиралась так быстро, как могла — умылась, переоделась, натянув серое рабочее платье вместо рабочего, закрутила волосы в небрежный крендель. Всего пять минут, но когда я снова выскочила в комнату — Хельм уже крепко спал, растянувшись на животе. Его спина, украшенная новыми ранами, размеренно поднималась в такт дыханию, и я едва сдержалась, чтобы не прикоснуться. Мне так хотелось провести ладонью по тугим мышцам, чтобы даже во сне он знал, чувствовал, что я рядом.
Не прикоснулась. Не смогла.
Превозмогая горечь во рту и внезапную боль, сдавившую виски, я отвернулась и тихо вышла из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь. Пусть спит.
* * *
В этот день в столовой было тихо. Повара не галдели, Альма с Ярой не трещали, как две сороки, даже Розвел ни на кого не кричал и не грозился убить половником. Посетители ели, молча уткнувшись в свои тарелки, или переговариваясь в полголоса с соседями, а я и вовсе язык проглотила — слова не могла выдавить. Как отрезало.
Домой хотелось невыносимо, чтобы убедиться, что с джинном все хорошо, и в то же время понимала, что не надо лезть, не надо мешать. Пусть спит, восстанавливается. Сон — лучшее лекарство для него.
Из чужих уст мы узнали последние новости из лазарета. Вроде и хорошие — почти все пострадавшие выжили, а на самом деле нет, потому что ключевое слово — почти.
Молодой маг не выкарабкался. Тот самый, что вчера
