засияло, побежали повсюду эльмовы огни, ударили в электрические лампочки, и костыль… то енсть — меч задрожал в его судорожной руке. Само Православие, по слухам, было выбрано из-за красоты обряда. А ведь покажут обыденному человеку стол с какой-нибудь аквоминеральной водой, и его сразу обирает скука. Обыденный человек, если он сам участвует в таком обряде, смотрит на него тревожно-растерянными, близорукими глазами, оглядывается вокруг себя, находит на него сомнение. "Где я? Что я делаю? Не смеются ли надо мной? Не будет ли мне стыдно вспоминать это?". Он гонит от себя сомнение и, стараясь вызвать в себе прежнее чувство умиления — и действительно чувство умиления, еще сильнейшего, чем прежде, сходит на него. На него надевают белый кожаный фартук, дают в руки лопату и три пары перчаток — чтобы лопатой он очищал своё сердце от пороков и снисходительно заглаживал ею сердце ближнего. Про первые перчатки мужские ему ничего не говорят, про другие — что он должен надевать их в собраниях, и наконец про третьи женские перчатки сообщают, что они для достойной каменщицы. А рядом ящик с костями и прочие дела.
Надобно иметь много веры, чтобы миновать ужас обыденного обряда — ада канцелярских столов или казённого поздравления ЗАГСа — и продолжить служить своим богам.
Ну, дай Бог всем здоровья и денег побольше.
Извините, если кого обидел.
08 июня 2005
История про благотворительность
Что ни говори, летом, особенно, когда спадёт жара и ночь опустится на Москву, этот город превращается в ярмарку тщеславия. Вот едет по улице кабриолет, а в нём безвестная девушка, стоя на заднем сиденье и раскинув руки, демонстрирует миру свою товарную грудь. Вот идут по тротуарам неразобранные её сверстницы, вот филином ухает непонятная музыка из окон чёрных джипов. А вот нетрезвый гражданин, держась за стену, бредёт куда-то, будто последний оставшийся в живых связной партизанского отряда.
И вокруг всех вьётся тополиная метель — плотная и густая.
Как я ни пытался в этот день государственного праздника предаться пьянству и разврату — чтобы поддержать реноме своего литературного кружка — ничего у меня не вышло. Я лишь вымыл кухонную плиту и прогулялся по окрестностям, дымя трубкой как паровоз. Судьба услужливо вернула меня к домашнему графину.
Поэтому я расскажу о Шекли и благотворительности.
Вот за что я не люблю средства общественной транспортировки информации, так за то, что они позволяют рассказать о каком-нибудь событии, только если оно произошло в тот же день утром, а о мёртвых они разрешают говорить лишь, когда произойдёт уже несуществующий день рождения — желательно кратный десяти годам.
Но тут я хозяин, и расскажу о благотворительности.
Дело в том, что я уже писал о Шекли (который, слава Богу, ещё жив), и о том, почему я хотел дать ему немного денег. Сейчас история про американского писателя с трубочкой в носу уже никому не интересна, и именно поэтому я снова вспомнил о ней.
Тема эта гораздо интереснее, чем история одного больничного счёта. Понятно, что несчастья человеческие необоримы, их множество — и всех, как говориться не переброешь, как написал один цирюльник в предсмертной записке. У каждого из нас есть множество мотивов поступить так или иначе — и я заочно уважаю весь список.
Я видел одну благотворительницу, что носилась каждодневно с какими-то подписными листами, собирала деньги на то и на это. Мужа её занесло тополиным пухом, а дома сидело двое не очень чистых детей. Тараканы, задумчиво шевеля усами, смотрели на них с потолка. Мне всё это решительно не нравилось, но не я судья был этой жизни.
Видел я и других людей, что по поводу и без повода объясняли прилюдно, отчего они не дадут своих денег на то и на это. Было мне это скучно, потому что они много цитировали булгаковского профессора, но фразу про детей Германии я слышал часто, и мне не нужно было её повторение. Я давно выучил её наизусть.
Всё это возвращало меня к старому правилу — делай, что должен, и будь что будет.
Правда, я понимал, что может придти край, и будешь валяться в ногах, выпрашивая милостыни — не для себя, а для кого-то дорогого. И тебе будут говорить — спляши! И ты спляшешь. И будут говорить — покривляйся для смеха, и будешь корчить рожи, топя вглубь себя ненависть. Нет общих правил, как нет общей жизни — каждый решает сам, и мне близки скопидомы, равно как сборщики милостыни. Мне важно понять, на кого я уж точно не хочу быть похожим.
Не близка мне только одна порода людей — и вот её пример. Так вот, человек, с которым я беседовал тогда — чмо. Чмо — хорошее слово с десятком толкований, и за него не притянешь в суд — оттого, что мало кто доподлинно не знает, что оно означает. А тот, кто знает, тот произносит его так, будто плюёт под ноги.
Вот поэтому я не люблю только этих приватных рассуждателей о трансфере личных честных денег. Остальное всё можно, и никого нельзя упрекнуть — всё равно всех нас, как пуховым одеялом, накрыл городской бессмысленный пух.
Извините, если кого обидел.
13 июня 2005
История про одного молодого человека
Получил только что письмо: "Молодой человек проведёт ночь с девственницей (для недалёких иногородних — проезд оплачу) — оплата $1000". Это мне, значит, такое уведомительное письмо? Это мне какой-то молодой человек сообщает о своих планах, да? Зачем мне знать о том, как он проведёт эту ночь?
Проведёт ночь! А?! Недалёкие иногородние, а?! Недалёкие, да? Всё — уроды! Ещё и мои родственники увезли на дачу фумитокс, и теперь меня съедят злобные городские комары! Ночь с девственницей?! Гады!
Ушёл спать.
Естественно — извините, если кого обидел
13 июня 2005
История про Вербицкого
Мне рассказали, что Вербицкого выкинули из Живого Журнала. У меня с ним сложные отношения — он зачем-то кидался в меня какашками, что я, конечно, не могу признать правильным. Часто он говорит напыщенные глупости, правда я думаю, что в обыденной жизни он может оказаться очень хорошим человеком.
Но мне кажется, что мир русского Живого Журнала без него не полон, и лучше его бы вернуть.
Я постараюсь разузнать все обстоятельства этого дела (потому что тут путаница с роботами-не-роботами, мотивами и даже одни люди говорят, что писали "уничтожить НАТО",
