увидев, что она не любит ходить в баню. Потом сюжет снова сделает китаец мужчиной, Син-Бинь-У отопрётся от подвигов и заявит, что не ложился под бронепоезд, а всю войну торговал семечками.
Надо сказать, что в конце Шкловский и Иванов вовсе распаляются: главный герой получает по почте пакет, где несколько червонцев, бланк Госиздата и "добрый десяток справок. Сообщалось следующее: "Согласно воле погибших при атаке Москвы писателей Всеволода Иванова и Виктора Шкловского Госиздат РСФСР извещает вас, что вы имеете получить остаток гонорара за роман "Иприт" в сумме двадцать двух червонцев"(383)
В финале романа окажется, что весь сюжет родился на болтливом языке главного героя, его исключат из рядов Доброхима, и погонит его судьба по сельской дороге.
Но тут спустится над ним геликоптер, и люди в странной фиолетовой форме повяжут его вместе с китайцем, сверив личность с фотокарточками.
Выдохнут фиолетовые только одно слово — "Иприт"… И роман оборвётся.
Извините, если кого обидел.
18 июня 2005
История про дихлорэтилсульфид, который горше редьки
Надо, наконец, сказать пару слов об иприте — о том, что это, собственно такое. А это дихлорэтилсульфид, или иначе — S(CH2CH2Cl)2 . Органическое, между прочим соединение, которое было синтезировано в 1886 году Зелинским. Так что в этой области у России очевидный приоритет.
Технический иприт, как пишут в справочниках, маслянистая жидкость тёмного цвета с запахом хрена или редьки. Эта смесь хрена с редькой не годится для описания технического иприта — химически чистый не пахнет вовсе.
С июля семнадцатого топоним заменил химическую скороговорку. Стойкое, кожнонарывное отравляющее — синоним апокалипсиса для двадцатых.
Противоипритные накидки дожили до конца Отечественной войны — из них шили кисеты и сумки.
Извините, если кого обидел.
18 июня 2005
История про соавторство — ещё одна
Начинает казаться, что есть два типа соавторства в литературе — один позволяет сохранить индивидуальность в тексте, другой сливает в единое целое всех приложивших руку. Проводя аналогию с социальной антропологией — салатная миска и плавильный котёл.
Понятно, что "Двенадцать стульев" и "Золотой телёнок" сплавлены по всем металлургическим законам. Причём обыватель сразу начинает искать главного в паре — всё дело в том, что обыватель читал записные книжки Ильфа, а Петрова не читал.
Но это тема не интересная и про орден покойника я расскажу только желающим. Дело в другом — пары соавторов, не составляют ту проблему соавторства, о которой я размышляю. Это как любители группового секса не считают еблю втроём настоящей групповухой.
Интересно, как устроен текст, написанный тремя и более.
Тут я как раз за салатную миску.
За коллективную книгу, похожую на гроздь винограда — сцепленную веточками и держалками, но представляющую отдельные ягоды. Создать монолит можно, но мне интереснее текст в котором различима капуста одного автора, репа — другого, картопля — третьего. Ну, и крыса, которую принёс Монморанси.
Дальними родственниками такого соавторства являются бесконечные венки пародий — все эти "Веверлеи", "Серенькие козлики" и прочее — с той только разницей, что пародируемые сами пишут свой репрезентативный текст.
Извините, если кого обидел.
20 июня 2005
История про одного из соавторов
В воспоминаниях Даниила Гранина есть глава о Шкловском. Там, в частности, говорится: «Однажды в Риме мы собрались допить контактную водку. Так назывался ящик водки, который взяла с собой наша делегация для приемов, встреч и всяких контактов. Большую часть этой водки мы, делегаты, выпили сами. К возвращению в Рим из Флоренции осталось несколько бутылок. Решено было их допить и покончить с этим прекрасным замыслом.
Собрались в номере у Серёжи Антонова. Посреди пиршества Шкловский заявил, что он упился и уходит к себе в номер. Он действительно стоял на ногах уже не твердо. От провожатых отказался, для устойчивости опустился на четвереньки, заявив, что делает это всегда, ловко засеменил по полу — не то кабан, не то носорог. Вышиб своей бритой наголо яйцевидной головой, крепкой, как булыжник, дверь, пробежал на четвереньках по гостиничному коридору к великому удовольствию встречных постояльцев. Он мчался, словно урожденное четвероногое, довольно урча, не смущаясь, не обращая ни на кого внимания».[10]
Я люблю Шкловского, да.
Извините, если кого обидел.
21 июня 2005
История про второго соавтора или Будда и Белый Кит
Он был похож на Будду, и это говорили многие. Братья Серапионы называли его «брат алеут», а потом «сибирский мамонт». А родился он под Семипалатинском, и это теперь — другая держава. Кроме того, слово «Семипалатинск» вызывает теперь совсем иные ассоциации — хотя, кажется все забыли про русские атомные бомбы..
Фамилия этого писателя — Иванов, что требует в России уточнений: обязательного имени или, хотя бы, ударения.
Историк Семёнов говорил, что советские писатели отличаются от всех остальных тем, что если читать их собрания сочинений подряд, создаётся впечатление, что они пишут всё хуже и хуже. Это было сказано в сороковых годах, и именно тогда становится понятно, что имелись в виду те писатели, кто начинал в десятые и двадцатые, и кого власть ломала об колено, меняя, превращая в что-то другое, заставляя переписывать уже написанное и расплачиваясь за это — собраниями сочинений.
В своей статье, посвящённой Иванову, Шкловский половину, если не две трети отводит не ему, а проблемам школы, стиля, работе формалистов, полемике с Троцким, цитированию иных оппонентов. Потом он говорит: вот человек, который знает много языков. Он пишет по-сибирски, ещё он пишет по-киргизски, по-самоедски, по-китайски он пишет.
«Вот они, детали», — говорит Шкловский, и перечисляет эти детали — солдата, сапфирно-золотистые снега, малиновых уток, звериное партизанское житье. Он цитирует «Бронепоезд 14–69» — не пьесу еще, а повесть, где белый бронепоезд китайским драконом идёт через гаолян, и партизаны похожи на тех, от которых удрал пастернаковский доктор. Пьеса мало похожа на повесть, и Шкловский о ней ничего не писал. Она мало похожа на повесть оттого, что в первой «руководящая роль Коммунистической партии была слабо показана писателем. При переделке «Бронепоезда 14–69» для театра этот недостаток значительно выправлен». Так удовлетворённо урчит Большая Советская Энциклопедия — её второе издание. История Серапионов кончилась, вернее, они стали историей. «Уже еле волочат ноги ещё оставшиеся в живых семидесяти- и восьмидесятилетние «Серапионы», уже давным-давно они не братья, а враги или равнодушные знакомцы, а в редакциях и облитах всё ещё притворяются, что нет, и не было никогда
