братьям, именно в споре со Шкловским был написан первый его настоящий роман. Вот как это было: «Зимой 1928 года я встретился у Юрия Николаевича Тынянова с одним литератором, живым и остроумным, находившимся в расцвете дарования и глубоко убежденным в том, что ему ведомы все тайны литературного дела. Говорили о жанре романа, и литератор заметил, что этот жанр был не под силу даже Чехову, так что нет ничего удивительного в том, что он не удается современной литературе. У меня нашлись возражения, и он с иронией, которой всегда был необыкновенно силен, выразил сомнение в моих способностях к этому сложному делу. Взбесившись, я сказал, что завтра же засяду за роман, — и это будет книга о нем. Он высмеял меня, но напрасно. На другой же день я принялся писать роман «Скандалист, или Вечера на Васильевском острове».
По-видимому, только молодость способна на такие решения, и только в молодости можно с такой откровенностью ходить с записной книжкой по пятам своего будущего персонажа. Он смеялся надо мной, сыпал шутками, блистал остротами, подчас необычайно меткими и запоминавшимися па всю жизнь, — я краснел, но записывал. Вероятно, он был вполне убежден, что из романа ничего не выйдет, иначе, пожалуй, был бы осторожнее в этой необычной дуэли».[11]
Каверин писал про Московского писателя и журналиста Некрылова. Нет, конечно, про роман писали с тридцатых годов как о памфлете, и что "Литературный противник Каверина, выведенный в романе в образе Некрылова, оказался необыкновенно похожим на своего прототипа",[12] но всё-таки это не совсем Шкловский. Как и прочие герои «Скандалиста или вечеров на Васильевском острове.
При всех странных мыслях в голове, при всех непонятных мне утверждениях — а через много лет, вспоминая выбор Лунца, его пустынника Серапиона, Каверин замечает: «В наше время это означало бы «мы за демократию». Но в восьмидесятые и девяностые вопрос «вы за демократические реформы?» был почти равен большевистскому требованию сказать «да» или «нет» революции. Но писатель ответствен только перед тем, что он пишет. Избавление от литературного начальства — иллюзия. Есть начальство в виде денег, в виде общественного мнения, собственной лени, наконец.
Там вот в чём ещё дело — Каверин писал (и дописывал) свою книгу мемуаров во время эйфории конца восьмидесятых годов. Поэтому особым образом расставлял акценты.
Но всё же Каверин стоит в стороне от отвратительной возни советских писателей, постоянно деливших шапки из домашних зверей средней пушистости.
Мир не стал чёрно-белым. Например, мне очень нравится фраза Шкловского, что цитировал Каверин: "На вечере в доме литераторов, посвящённом десятилетию со дня смерти Юрия [Тынянова] когда Андронников (испуганный необратимо) стал перечислять тыняновские идеологические ошибки, Шкловский прокричал с бешенством: "Пуд соли надо съесть и этот пуд слезами выплакать — тогда будешь говорить об ошибках учителя! И говорить будет трудно, Ираклий!".[13]
Я всегда вспоминаю это фразу, когда моя недобрая душа просит кого-то хулить.
Извините, если кого обидел — это экспериментальный пост, он занимает ровно один мой экран
22 июня 2005
История про Некрылова
Ну так вот, «Скандалист или Вечера на Васильевском острове» очень интересный роман, несмотря на то что в него не поверил, и всю жизнь не верил угрюмый Шаламов.
«Он вернулся домой мокрый и с таким лицом, что старуха, которая отворила ему дверь, растерявшись, заговорила с ним по-татарски» — вот как пишет в этом романе Каверин.
Так вот, в этом романе есть московский писатель, что едет в Ленинград устраивать скандал. Он так и думает, что не наскандалив, нельзя уехать обратно. Про него говорится так: «Покамест ему удавалось легко жить. Он жил бы ещё легче, если бы не возился так много с сознанием своей исторической роли. У него была историческая роль, но он слишком долго таскал её с собой, в статьях, фельетонах и письмах: роль истаскалась; начинало казаться, что её у него нет. Тем не менее он всегда был готов войти в историю, не обращая ни малейшего внимания, просят его об этом или нет». «Время шло у него на поводу, биография выходила лучше, чем литература… Он был лыс, несдержан и честолюбив. Женщины сплошной тучей залегли вокруг него, по временам из-за юбок он не видел ни жены, ни солнца. Но его литература уже приходила к концу. В сущности, он писал только о себе самом, и биографии уже не хватало».
Он призывает писателей скандалить, он сам устраивает скандал, но всё идёт как-то криво. Внезапно московский писатель обнаруживает, что переспал с женой своего друга. В измятом платье, с дурацкой улыбкой, лежит перед ним эта женщина, и он с отчаянием понимает, что совершенно невозможно понять, зачем он это сделал.
Наконец, на каком-то собрании он начинает организовывать скандалистов. Он говорит, что в Москве есть правильный журнал, что называется «Левый фланг». И в нём-то и можно скандалить.
Аспирантка с мужскими чертами сразу же говорит ему, что её статьи этот журнал не напечатает. «Это была обида. Ленинградцы не принимали журнала, который он почти редактировал. Они объявляли журнал сомнительным, они шутили над ним. Дальше начинается буйство, тяжёлое буйство человека, что отстаивает право на дебош.
Иногда мне кажется, что Быков подражал не лысому прототипу, а самому Некрылову из романа.
Не оттого, что Быков хочет подражать, а оттого, что это совершенная модель поведения — когда ты в каждой бочке затычка, твоего мнения спрашивают все, и оно обо всём от еврейского вопроса до поэзии, страны мешаются как колода карт, книги разбрасываются как неучтённая сперма, нет охоты понравиться кому-то, и вместе с тем хочется понравится многим.
Извините, если кого обидел.
23 июня 2005
История про печатную машинку "Адлер"
В романе о скандалистах есть замечательная история, которую я, кажется, уже рассказывал. Среди прочих героев там есть переводчик с говорящей фамилией Драгоманов. Он опаздывает на доклад, потом оказывается, что и вовсе туда не придёт. Вместо вместо него приходит сумасшедший студент Леман. Лингвистический доклад читается унылым монотонным голосом, и не сразу присутствующие понимают, что он — форменное издевательство.
Наконец Леман произносит, читая по тексту Драгоманова: «В заключение — покорнейшая просьба ко всем присутствующим здесь действительным членам, научным сотрудникам и аспирантам. В 1917 году у меня… (Стало быть, у профессора Драгоманова, — добавил в скобках Леман.) — пропала рукопись под названием «О психофизических особенностях говора профессоров и преподавателей петербургского, Петроградского и впоследствии Ленинградского университета»
