руководителю, выделили одноместный. Я, побросав свои вещи как попало, достал мыло и полотенце, и закрылся в душе. Настроенное препаршивейшее: с момента объявления о нашем участии в республиканском конкурсе, всё пошло не то, чтобы совсем плохо, а как-то наперекосяк: сначала девицы потребовали от меня новейших моделей концертных платьев, да не просто так, а в едином стиле, но, чтобы у каждой индивидуальное! И это за неделю до отправления! Потом взбрыкнула Фая: ей срочно нужна песня, и чтобы другие девчонки не смели на неё покушаться. Я уже собирался зарычать, но Ирина Сергеевна шепнула мне, что у Фаи начались месячные, так что я сжал зубы и выпустил пар через уши. Потом пришел директор, и сообщил, что тремя сотнями рублей, которые поступили на счёт школы из ВААП, воспользоваться нельзя. Оказывается, по какой-то там инструкции, нужно сначала провести эти деньги через какие-то документы, и это займёт не менее месяца. Директор посмотрел на мою свекольную рожу, похлопал меня по плечу, и успокоил:
— Ладно, Юра, найду я деньги для ваших костюмов!
И нашел! Из Оптовой базы нам доставили нужные ткани, нитки и прочие важные мелочи, а сверх этого — оверлок. Ленуська даже лезгинку станцевала вокруг чудо-аппарата. Правда, тысячу рублей, полученных от подруги Ирины Сергеевны за шесть песен, я тоже пустил в дело до последней копейки.
А потом снова началась чёрная полоса: из обкома комсомола к нам пожаловала проверка, которая нарыла кучу недостатков в работе нашей первички. Всё бы ничего, но глава комиссии шепнул нашей главной комсомолке, что они снимут почти все претензии, если комсомольцу Боброву залепят строгий выговор с предупреждением, а ещё лучше, чтобы оного Боброва вообще попросили из комсомола.
Разбираться с наглым обкомовцем пошли коммунисты — директор и завуч. Обкомовец им мило улыбнулся и сообщил, что он только передал мнение высоких товарищей, а лично он против комсомольца Боброва абсолютно ничего не имеет.
Не успел успокоиться после обкомовского наезда, как прибежал Валера:
— Юрка, к нам в ВИА полезли блатные!
— Что случилось?
— К нам в школу переводятся сын начальника локомотивного депо и дочь начальника ПЧ[60].
— Какого ПЧ? У нас их шесть.
— А он главный над всеми.
— Где они до сих пор учились, и в каких классах?
— В залининской школе, оба в девятом классе.
— А учатся как?
— Не знаю, нормально, наверное.
— Ты их знаешь?
— Не-а, не знаю.
— Уже лучше, значит приличные дети. Хулиганов ты знаешь всех.
— Юрка, а что делать будешь? Неужели примешь?
— Посмотрим. Во-первых, посмотрим, какими владеют инструментами, во-вторых — есть ли голоса. В-третьих, заглянем в дневники. Ты, кстати, свою тройку по физике исправил?
— Обижаешь! Я её исправил сразу.
— Смотри! Ты мой друг, с тебя и спрос строже.
— Ага, хорошо тебе с твоей головой, а у меня-то обыкновенная!
— Не прибедняйся. Ты уже на математике институтские учебники используешь, так что и физика для тебя на один укус.
Новенькие оказались нормальными ребятами, без каких-либо фанаберий. Выглядят подтянуто, лица приятные, глаза умные, голоса неплохие, слух имеется. В дневниках тоже порядок: четвёрки и пятёрки.
— Как вас звать, ребята?
— Кузнецова Света.
— Оболенский Павел.
— Какими владеете инструментами?
— Я играю на Ионике[61], фортепиано и немного на скрипке. — сообщает Света.
— Фоно мы с собой возить не можем, к сожалению. Ионики у нас нет. Скрипка есть, но плохая. Свой инструмент имеется?
— Да. Есть Ионика и скрипка.
— Вот так-так! Когда мы сможем тебя послушать?
— Хоть завтра. Папа поможет привезти Ионику. Тут есть, где её хранить?
— Имеется гардеробная и хорошая кладовая. А чем ты владеешь, Павел?
— Семиструнная гитара, поперечная и китайская флейты и дагестанский барабан. А ещё я учился горловому пению. Мне сказали, что вы интересуетесь народным творчеством, это правда?
— Горловое пение… У нас Валера владеет варганом, так что попробуем кое-что соорудить. Отлично, ребята, вы нам интересны, но сами понимаете, нужно ещё сработаться. Предупреждаю сразу: всё зависит только от вас.
Утро принесло очередное огорчение: прорвало трубу отопления в гримёрке. Слава богам, что все вещи были на вешалках, а инструменты на столах, так что ничего не пострадало, но побегать пришлось немало: вещи сушить, проглаживать, инструменты тоже сушить, и молиться, чтобы их не повело, не покоробило. Ленуська чуть не зарыдала, увидев свой аккордеон на столе посреди громадной лужи. Она бросилась, было спасать, но мы с ребятами отстранили девочек, и вынесли все наши пожитки за порог, а потом помогали убирать воду. К счастью, влага не проникла в чехол, и любимый аккордеон Ленуськи не пострадал.
Потом неприятности подкрались с другой стороны: в лесопосадке, возле автозаправки, нашли «подснежники» — оттаявшего попа и его шестёрку, мнимого сына Валерки Иваниенко. В крови мертвецов обнаружили мощную дозу метилового спирта, а в кармане шестёрки — непочатую бутылку отравленной водки. Причём упакована водка была заводским способом, что поднимало вопрос: а как метиловый спирт оказался в бутылке?
В кармане у попа нашелся блокнот, в котором среди прочих, обнаружились и моё с отчимом имена. По сему поводу приходил милиционер, опрашивал нас, и, услышав о том, что мы столкнулись с попом только на похоронах Валерки, а больше контактов с ним не имели, довольно равнодушно покивал и отправился по своим милицейским делам.
А потом, прямо с урока меня вызвал милицейский капитан.
В кабинете директора он сидел за приставным столом для совещаний, разложив перед собой несколько папок. Директор сидел за своим столом, развернув перед собой районную газету.
— Проходи, Юрий, товарищ капитан хочет задать тебе несколько вопросов.
Капитан недовольно зыркнул на директора, и скривился в приветливой улыбке.
— Здравствуй, Юра. — словно окурком прижигая меня взглядом сказал капитан — Нужно чтобы ты ещё раз рассказал мне последовательность твоих действий во время пожара.
— Ну… Я же рассказывал два или даже три раза!
— И всё же, повтори, это нужно для дела.
Вздыхаю и неторопливо рассказываю:
— Дома я услышал шум, выбежал посмотреть, что случилось, и увидел, что горит дом Иваниенки. Отец велел мне бежать, узнать, что там и как, вот я и побежал. Какая-то баба сказала, что Иваниенко в доме, вот я и полез туда. Сунулся в дверь, она не шелохнулась. Тогда выбил окно. Тут меня притормозил Сашка Цаплин. Он облил меня водой и дал накрыться мокрой мешковиной, чтобы я не обгорел.
— А почему Цаплин сам не полез, он же старше?
— У Иваниенки окно маленькое, Сашка сунулся, да не пролез.
— Ясно, продолжай.
— Я залез, в комнате нашел Иваниенко связанным, привязанным к дивану. Диван уже горел с другого
