и личного опыта. Я могу отыскать где-нибудь в Тени все, что только могу себе представить. Любой из нас может. Это в принципе не выходит за рамки эго. Можно поспорить, и большинство из нас это делало неоднократно, с тем, что мы сами создаем те Тени, которые навещаем, из плоти наших собственных душ, что на самом деле существуем лишь мы, а Тени, сквозь которые мы идем, являются лишь проекциями наших желаний… Каковы бы ни были плюсы данного тезиса, а их несколько, по сути он объясняет отношение нашего семейства к людям, краям и вещам за пределами Амбера. Мы-де кукольники, а они – наши марионетки, иногда одушевленные довольно опасно, однако и это часть игры. Мы по сути своей импрессарио, и друг к другу так и относимся. Солипсизм не слишком хорошо объясняет вопросы этиологии, но этих вопросов так легко избежать, просто объявив их не имеющими никакого значения. Наша семейка в основном, как я часто подмечал, в своих делах всегда руководствуется сугубым прагматизмом. Ну почти всегда.
И все же… все же присутствует в этом раскладе смущающий элемент. Ибо есть места, где Тени сходят с ума… Когда целенаправленно проталкиваешься сквозь слои Тени, с каждым шагом – целенаправленно же – отбрасывая часть своего понимания, в итоге оказываешься на границе безумия, и дальше ступить не можешь. Зачем это вообще нужно? В надежде на озарение, быть может, или просто на новую игру… Но когда добираешься до такого места, а все мы бывали там, – ты понимаешь, что достиг предела Тени. Или предела самого себя. Мы всегда полагали, что это синонимы. Но сейчас…
Сейчас я знаю, что это не так, сейчас, когда я стою здесь, на пороге Двора Хаоса, и рассказываю, как это было – я знаю, что это не так. Однако я знал это и прежде, нынешней ночью в Тир-на Ног’те, и еще прежде, когда бился с козломордым в Черном Круге в Лоррейне, и даже в тот день, когда я сбежал из темницы на маяк Кабры и смотрел на опустошенный Гарнат… Я понимал, что есть что-то еще. Потому что знал: Черная Дорога уходит дальше – дальше того, что кажется пределом. Она тянется через безумие к хаосу и еще дальше, а идущие по ней твари пришли откуда-то, но сотворил их не я. Каким-то образом я помог им одолеть этот путь, однако они родились не в моей версии бытия. А в своей собственной, или в чьей-то еще, в данном случае не важно, и сумели прогрызть дыры в том платочке метафизики, что мы ткали столетиями. Они вошли в наш заповедник, они не были его частью, они угрожали ему, они угрожали нам. Фиона и Бранд отправились за пределы всего и что-то нашли. Нашли там, где, по мнению остальных, ничего существовать не могло. Открывшаяся угроза на каком-то уровне почти стоила полученного доказательства: мы не одни, а Тени не просто наши игрушки. Какой бы ни была наша связь с Тенью, я больше не мог рассматривать ее в свете старых представлений…
И все это потому, что Черная Дорога уходила к югу и вела дальше, за край света, дальше того места, где я стою…
Безмолвие и серебро… Я отхожу от перил, опираюсь на трость, пересекаю скрученную из облаков, сплетенную из тумана, омытую лунным светом ткань видений зыбкого города… Призраки… Тени теней… варианты возможностей… Может быть и могло бы быть… Возможности утраченные, возможности обретенные…
Шагаю по мостовой… Фигуры, лица, многие мне знакомы… Чем они заняты? Трудно сказать. Губы шевелятся, лица оживляются. Их слова не для меня. Я прохожу мимо, невидимый…
Но вот один из призраков… одна, кого-то ждет. Пальцы ее расплетают минуты, отбрасывая прочь. Лица ее не видно. Хочу его увидеть, это знак – того, что я сделаю или должен был сделать… Она сидит на каменной скамье под кривым деревом, то и дело смотрит в сторону дворца. Знакомая, однако же, фигура!.. Ближе… Я узнаю ее. Это Лоррейн. Она смотрит сквозь меня, не слышит меня, не слышит, как я говорю, что отомстил за ее смерть.
Но в моей власти – быть услышанным здесь… И власть эта в ножнах у меня при бедре.
Обнажив Грейсвандир, я поднимаю оружие вверх, и лунный свет скользит по орнаменту на лезвии, оживляя его. Я кладу клинок на землю между нами.
– Корвин! – Лоррейн запрокидывает голову, волосы как ржавчина в лунном свете, взгляд упирается в меня. – Откуда ты? Так рано…
– Ты ждешь меня?
– Конечно… Ты же просил, чтобы…
– Как ты сюда попала?
– К этой скамье?
– Нет. В этот город.
– В Амбер? Не понимаю. Ты же сам меня привел. Я…
– Ты счастлива здесь?
– Ты знаешь, что да, пока я с тобой.
Я не забыл, какие у нее ровные белые зубы, и намек на веснушки под вуалью мягкого света.
– Лоррейн, что случилось? Это очень важно. Давай притворимся, будто я ничего не знаю. Расскажи мне обо всем, что с нами случилось после битвы в Черном Круге.
Она нахмурилась. Встала. Отвернулась.
– Мы поссорились, – сказала она. – Ты догнал меня, прогнал Мелкина. Мы поговорили. Я поняла, что не права, и последовала с тобой в Авалон. Там твой брат Бенедикт убедил тебя переговорить с Эриком. К согласию вы не пришли, но заключили перемирие из-за чего-то, что он тебе сказал. Он поклялся не причинять тебе вреда, ты поклялся защищать Амбер, и Бенедикт был свидетелем обоих обетов. Мы оставались в Авалоне, пока ты добывал химикаты, потом перебрались в другое место, и ты приобрел там странное оружие. Сражение мы выиграли, но Эрик лежит раненый…
Лоррейн остановилась и посмотрела на меня.
– Ты собираешься нарушить перемирие? Так, Корвин?
Я покачал головой и потянулся к ней, хотя и не стоило. Я хотел заключить ее в объятия, пусть даже одного из нас не существует, не может существовать, и когда крошечное расстояние меж нами исчезнет, я сказал бы ей: что бы ни случилось или случится в будущем, я…
И меня жахнуло – не сильно, но я упал, прямо на лежащий на земле Грейсвандир. Трость моя откатилась на траву за несколько шагов. Поднимаясь на колени, я увидел, что лицо Лоррейн, ее глаза, ее волосы, выцвели, утрачивая краски. Губы ее шептали призрачные слова, она повернула голову в поисках кого-то или чего-то… Я убрал Грейсвандир в ножны, поднял трость, снова встал… Лоррейн смотрела куда-то сквозь меня, лицо ее разгладилось, она улыбнулась и шагнула вперед. Я
