скучных извозчиках – все катались на вейках.
Правда, у финских извозчиков был свой характер. Невозмутимый финн мог, сторговавшись за четвертак, остановиться где-нибудь в чистом поле между Озерками и Шуваловом и заявить: «Слезай. Уже двадцать пять копеек». И ничем (кроме нового четвертака) нельзя было сдвинуть его с места.
В 1900 году, говорит статистика, в Петербург на масленую неделю съехалось аж 4755 извозчиков-веек.
Контрастом весёлым вереницам веек служило чинное масленичное катание «смолянок». Воспитанницам Смольного предоставлялись придворные экипажи с кучерами и лакеями в треуголках и красных ливреях. В каждое ландо была впряжена четвёрка белых лошадей. Кареты объезжали ярмарочную площадь, девушки с любопытством рассматривали веселящийся народ, но, конечно, из экипажей не выходили. Впрочем, даже такая чинная поездка была для них приключением.
Несколько слов о традиционных блинах. Они становились темой юмористических масленичных рассказов, вызывая иногда шутливый протест. Так, автор «Синего журнала» А. Аркадский пишет: «Мне хочется здесь говорить о людях, которые не любят ни блинов, ни масленицы… для меня эти люди всегда остаются в ореоле тихой и нежной задумчивой прелести. Не любят блинов преимущественно робкие, с матовым цветом лица и с тонкой талией, барышни, читающие перед сном Надсона и уголовные романы. В блинах эти кроткие существа видят нечто такое земное, такое грубое и фундаментальное, что может своим прикосновением навсегда оскорбить девичью душу». И далее: «Я лично не знаю, как к вопросу уничтожения блинов относятся другие, но у меня были тяжелые моральные переживания из-за этих круглых кусков теста. В детстве я огорчался, когда мне их не давали в достаточном количестве, в юношестве – за то, что давали со сметаной, а не с наливкой, в более же зрелом возрасте блины разлучили меня с любимой женщиной: это было в тот день, когда я увидел её взволнованную, покрасневшую, с лихорадочно горящими глазами, ожидавшую около кухни свежих горячих блинов». В конце фельетона автор поднимается до обличительных высот: «Вообще я не представляю себе более циничной, скверной и убивающей душу картины, чем группа молодых девушек, дожидающихся блинов».
Подозреваю, что, сдав в журнал свое масленичное сочинение, А. Аркадский отправился в гости, где с удовольствием скушал десяток-другой блинов с икоркой, стерлядью, сметаной и т. д.
Итак, Масленица. Последний зимний праздник, преддверие весны. Смесь христианских обычаев и языческих обрядов. К языческим относится представление Масленицы в виде соломенного чучела, сжигание его или бросание в воду. Христианство ввело в обычай посещение кладбища, Прощёное воскресенье. Правда, иногда считается, что сжигание Масленицы есть не что иное, как символ торжества христианства над язычеством.
Веселые масленичные дни всегда вызывали осуждение как католической, так и православной церкви. Известно, что папа Иннокентий XI сократил время масленичного римского карнавала до восьми дней и хотел вообще уничтожить его. Так же поступил один из русских патриархов. Но Масленица выстояла, пережила все гонения, и в праздничную неделю мы, как и наши предки, будем печь блины и принимать гостей. Недаром народная пословица напоминает нам, что хорошая жизнь это «не житьё, а масленица».
Благотворительность в Петербурге: как это было
Говоря о благотворительности в России, начинать надо с благотворительности в Петербурге. Столица всегда задавала тон. И не только в моде.
В России до 1917 года существовала разветвлённая и деятельная сеть благотворительных учреждений. Да, она была несовершенна, к ней можно предъявить ряд требований и нареканий – но она существовала. И отдельные, порой весьма многочисленные акты милосердия во многом потеряли бы свою значимость, если бы не было сложившейся системы.
Честь создания системы благотворительных учреждений принадлежит императрице Марии Фёдоровне, супруге Павла I. Она учредила Ведомство императрицы Марии. Сюда входили и воспитательные учреждения, и дома для инвалидов, и приюты, и некоторые больницы.
Видимо, Мария Фёдоровна обладала недюжинными организаторскими способностями. Она входила во все мелочи жизни созданных ею заведений. Надо сказать, что её сыновья-императоры, сначала Александр, а потом Николай, давали матери достаточно денег, чтобы она могла заниматься любимым делом. Но Мария Фёдоровна тратила на благотворительные заведения и большие собственные средства. И при этом её благотворительность была, так сказать, очень личной – не сухим и добросовестным исполнением обязанностей императрицы-матери, а действительно смыслом жизни. Так, о покинутых своими матерями младенцах Мария Фёдоровна говорила: «Они теперь мои и во мне должны находить попечение, которого лишены». Поэтому с особым вниманием императрица относилась к Воспитательному дому, созданному ещё при Екатерине II. Именно при Марии Фёдоровне Воспитательный дом переехал из тесного здания на Миллионной в бывший дворец графа К. Г. Разумовского (наб. р. Мойки, 48).
Сначала воспитательные дома существовали на собранные денежные суммы – «доброхотные подаяния», но позднее правительство установило пошлину на ввоз карт из-за границы, а право получать доход от пошлины передало воспитательным домам. Было решено также завести специальные казённые мануфактуры, на которых главной рабочей силой должны стать дети из воспитательных домов и бывшие питомцы этих учреждений. Одним из таких предприятий стала Александровская мануфактура на 12-й версте Шлиссельбургского тракта (ныне – пр. Обуховской обороны). В начале XIX века правительство решило открыть при Александровской мануфактуре карточную фабрику, предоставив ей монопольное право производства карт в России. Одновременно запрещался ввоз карт из-за границы, чем устранялась всякая конкуренция. И с 1 января 1820 года по всей России началась продажа карт, изготовленных на карточной фабрике, где работали, в основном, питомцы Воспитательного дома.
На содержание Воспитательного дома шли также средства от благотворительных балов, спектаклей, лотерей, базаров и т. д.
Вообще, Мария Фёдоровна создала в России такую систему благотворительных учреждений, которую её наследникам оставалось только поддерживать и развивать. По традиции, Ведомство императрицы Марии находилось под патронажем царствующей императрицы. Но императрица Мария Александровна, супруга Александра II, была слаба здоровьем и чувствовала, что ей не по силам вникать во все дела Ведомства. И тогда она попросила возглавить Ведомство принца Петра Георгиевича Ольденбургского, уже известного к тому времени своей благотворительной деятельностью. С 1860 года он стал во главе Ведомства императрицы Марии.
Пётр Георгиевич получил, кроме военного, ещё и юридическое образование. Он свободно владел несколькими языками, в том числе греческим и латинским. В дальнейшем принц получил ученую степень доктора права.
Итак, Пётр Георгиевич взялся за управление разветвлённой системой Ведомства, в которую входили сиротские приюты, воспитательные заведения (в том числе знаменитый Смольный институт), больницы, вдовьи дома, даже больницы для умалишённых.
Современники вспоминают, что для принца Ольденбургского «благотворительность была потребностью души, а не плодом сухого и трезвого рассудка». Над его добротой и суетливостью родственники часто подсмеивались, но постепенно дело благотворительности захватило и других членов семьи.
Кроме Ведомства
